Это заявление пробуждает в присяжных интерес – их словно пронзает молнией.

– Вы не могли бы пояснить, что имеете в виду.

– Мы развелись, и оба получили право опеки над Бетани. Чарлз – его раньше так звали – должен был вернуть девочку в воскресенье, проведя с ней вместе выходные. Но он не вернул ее.

– Ваш бывший муж сегодня присутствует в зале суда?

Мама кивает.

– Вот он.

– Зафиксируйте в протоколе, что миссис Васкез опознала личность подсудимого, – просит Эмма. – И каковы были ваши действия после похищения?

– Я позвонила ему домой, оставила несколько сообщений на автоответчике, но он не брал трубку и не перезванивал мне. Я решила не рубить сплеча. Подумала, что у него могла сломаться машина или они застряли где‑то за городом. На следующий день, когда никто со мной не связался, я поехала к нему и уговорила коменданта открыть дверь. Тут я и поняла, что случилось что‑то ужасное.

– Что вы имеете в виду?

– Вся его одежда пропала. Не просто запасная смена, а вообще весь гардероб. Я не нашла там и важных для него вещей: учебников, фотографии родителей, бейсбольного мяча, который он еще в детстве поймал на матче «Доджерз». – Мама поднимает взгляд на Эмму. – Тогда я вызвала полицию.

– И какие действия предприняли они?

– Установили посты на дорогах, поехали к границе с Мексикой, показали фотографию Бетани в новостях. Попросили меня дать пресс‑конференцию, обратиться за помощью к общественности. Всюду были расклеены объявления, открылись горячие линии…

– Вам отвечали?

– Сотни людей. Но ни один не смог помочь мне.

Эмма Вассерштайн снова обращается к моей матери:

– Миссис Васкез, когда вы последний раз видели дочь перед похищением?

– Утром восемнадцатого июня. Чарли должен был вернуть ее девятнадцатого, в День отца.

– И как долго вам пришлось ждать новой встречи с дочерью? Взгляд ее безошибочно находит мой.

– Двадцать восемь лет.

– Как вы себя чувствовали все это время?

– Я была убита. Какая‑то часть меня отказывалась верить, что я больше никогда ее не увижу. – Мама с трудом подбирает слова: – Но какая‑то часть меня подозревала, что это наказание за мои проступки.

– Наказание за проступки? Какие же?

Голос ее превращается в изрытую колдобинами проселочную дорогу.

– Мамы красивых маленьких девочек не должны забывать отвести их в школу с рулоном туалетной бумаги для уроков труда. Они должны знать много веселых песен и ждать своих дочек с пластырем наготове еще до того, как те упадут с трехколесного велосипеда. Но Бетани досталась я. – Она шумно вздыхает. – Я была совсем молода и… я многое забывала… и злилась на себя… и потому пила по чуть‑чуть, чтобы не чувствовать себя такой виноватой. Но это «по чуть‑чуть» вскоре превратилось в шесть стаканов, потом – в семь, потом – в целую бутылку, и я уже пропускала рождественский концерт в школе или засыпала, вместо того чтобы готовить обед… И мне от этого становилось настолько гадко на душе, что приходилось пить еще – чтобы забыть о допущенных промахах.

– Вы пили дома, при дочери?

Мать кивает.

– Я пила, когда мне было грустно. Пила, когда мне было нормально, чтобы ненароком не загрустить. Ведь я была уверена, что это единственный аспект моей жизни, который я контролирую. Конечно, ничего я не контролировала… Но когда отключаешься, подобные различия теряют смысл.

– Эти возлияния сказывались на ваших отношениях с дочерью?

– Мне хочется верить, что она знала, как сильно я ее люблю.