– Значит, она даже не знает, что слушание уже состоялось?

– Еще десять минут назад даже я не знал об этом слушании.

– Она тебя прикончит.

Я согласно киваю. Из кармана Фица торчит блокнот. Я тут же выхватываю его и пробегаю глазами по заметкам. Фиц явился сюда не затем, чтобы оказать нам моральную поддержку. Он пишет об этом в свою газету.

– Может, и прикончит, но только после тебя,  – сухо отмечаю я.

– Ну что же, – Фиц виновато наклоняет голову. – Будем соседями в аду.

Мы идем по коридору, и я понятия не имею, какова наша конечная цель. Не удивлюсь, если этот коридор выведет нас снова в тюрьму.

– Поезжай к ней, – советую я. – Мы живем в трейлере в Месе. Трейлер размером меньше, чем будка Греты.

– В любом случае там должно быть уютнее, чем в мотеле, на который раскошелилась моя газета. Мотель расположен в очень удобном месте – прямо возле аэропорта «Скай Харбор». Настолько близко, что каждый раз, когда там взлетает самолет, бачок сам сливает воду.

Я достаю из нагрудного кармана ручку и записываю у Фица на ладони по‑прежнему чужой мне адрес.

– Скажи, что я приеду как только смогу. И попроси позвонить, чтобы я знал, как дела у Софи. И если получится сделать это ненавязчиво, будь добр, сообщи ей о слушании.

По коридору я ухожу, подгоняемый смехом Фица.

– Трус! – кричит он мне вслед.

Я оборачиваюсь с усмешкой.

– Слабак, – откликаюсь я.

Через полчаса я оказываюсь в том месте, где все начиналось в приемной тюрьмы Мэдисон‑Стрит. И снова приходится спорить с той же женщиной насчет моей справки из коллегии. Мне велят ждать, пока приведут моего клиента. Вот только на этот раз его таки приводят. Эндрю дожидается, пока надсмотрщик запрет дверь в крохотную комнатушку, прежде чем взорваться.

– Невиновен?!

Основная задача адвоката – защищать интересы клиента. Но как быть, если интересов у клиента не осталось? Как быть, если клиент усложняет и без того непростую ситуацию и просит о том, что причинит немыслимую боль женщине, за которую ты готов отдать жизнь?

– Эндрю, я вас умоляю… Я думал, одной ночи в тюрьме будет достаточно, чтобы вы передумали здесь прописаться. – Глаза его вспыхивают, но он не говорит ни слова. – И потом, по‑вашему, как это воспримет Делия? – добавляю я. – Увидевшись с вами вчера вечером всего на полчаса, она уже потеряла покой.

– Но истинной причины ты не знаешь, Эрик. Она меня ненавидит. Ненавидит за то, как я с ней поступил.

Делия плакала, вернувшись домой, но я не стал спрашивать почему. Предположил, что это нормально, когда твоего любимого отца сажают в тюрьму. Я не стал спрашивать; я не мог спросить, будучи адвокатом ее отца… И, оставаясь адвокатом ее отца, я не могу посвящать Эндрю в ее соображения на этот счет.

– Это она попросила меня не признавать вину, – сознаюсь я. – Она настояла.

Эндрю поднимает глаза.

– До того как увиделась со мной или после?

Я, не дрогнув, лгу:

– После.

Когда же этому всему придет конец?

Обессилев, он опускается на стул, и я впервые замечаю синяки у него на лбу и около рта. И следы ногтей на шее. На слушании я был настолько занят судьей, что даже не взглянул на своего подзащитного. Он долго молчит, и единственный звук в комнате доносится из бьющейся в предсмертных конвульсиях лампы на потолке.

– На нее сейчас столько всего навалилось, – вкрадчиво увещеваю его я. – Вы двадцать восемь лет прожили с осознанием возможности такого исхода, а для Делии это было потрясением.