– А ты еще завалила экзамен по испанскому!

– Замолчи.

– Она была рада тебе?

– Да.

Он неуверенно улыбается.

– А ты ей?

– Странное дело – не знать ничего о родной матери… Но в каком‑то смысле это и нормально: она ведь тоже обо мне ничего не знает. Равновесие нарушил только мой отец. Он знал все, но ничего не говорил.

– Дедушка рассказывает все мне,  – говорит Софи, и мы оба оборачиваемся на голос. Она сидит на диване с заспанным личиком. – Он уже вернулся?

Я присаживаюсь рядом и беру ее на колени. Мне в жизни так часто хотелось обнять ее: после особо слезливого фильма, или когда чудом удавалось избежать аварии под градом, или когда я просто смотрела, как она засыпает. Я не могла побороть в себе это желание. Каково бы мне пришлось, если бы ее у меня отобрали?

– И что же дедушка тебе рассказывал?

– Что он купил в супермаркете дешевый виноград, хотя сказал тебе, что купил настоящий.[18] И что это он положил твою белую блузку в стиральную машину, а она порозовела. Даже и не знаю, поместится ли дедушка тут со всеми нами.

Я смотрю на Фица.

– Дедушка не будет здесь жить, – говорю я Софи. – Помнишь, к нам на днях приходила полиция?

– Ты сказала, что они просто играют.

– Оказалось, это не просто игра, Соф. Дедушка совершил большую ошибку и причинил боль многим людям. И из‑за этого ему придется… Он останется в…

Я не могу подобрать нужных слов.

Фиц опускается на колени возле нас.

– Помнишь, как ты бросила теннисный мячик в гостиную и разбила окно? Тебя тогда наказали. – Софи кивает. – Так вот, дедушка сейчас в таком месте, куда отправляют провинившихся взрослых. Такое у них наказание.

– Он разбил окно? – Софи вопросительно смотрит на меня.

«Нет, – про себя отвечаю я. – Только мое сердце».

– Он нарушил закон, – говорит за меня Фиц. – И поэтому ему придется побыть в тюрьме, пока судья не отпустит его.

Софи обдумывает услышанное.

– В тюрьму сажают плохих людей. Им надевают наручники.

– Наручников он не носит. И он не плохой человек, – говорю я.

– Так как же он провинился?

– Он забрал маленькую девочку и увез ее далеко от дома.

– Разве мама не говорила ей, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Как я должна объяснить Софи, что порой опасность представляют не незнакомцы, а люди, которых мы больше всего любим?

– Это было давным‑давно, – говорю я. – И эта маленькая девочка – я.

– Но он же был твоим папой, да? – Софи непонимающе мотает головой. – А папы могут возить своих детей куда угодно.

– Не всегда. – У меня в горле как будто сжимается кулак. – Я не могла видеть свою маму много лет. И очень по ней скучала.

– А почему ты не сказала ему, что хочешь домой?

Слишком сложно объяснить все это Софи. Она не поймет если я начну рассказывать, что он всем лгал и придумал для нас другие имена. Что люди, которых мы любим, не воскресают. Что я не могла попроситься домой, поскольку не знала, что пропала.

Теперь‑то я знаю.

По пути в тюрьму Мэдисон‑Стрит я думаю, будет ли Софи помнить об этой поездке в Феникс, когда вырастет. Сможет ли оживить в памяти колючки кактуса, похожие на волоски на женских ногах? Вспомнит ли свою бабушку? Не забудет ли своего деда, спрятанного в тюрьму?

На самом деле ей не придется все это помнить.