И за это отвечаю лично я. По большому счету, что обязаны делать родители, если не поднимать оброненные их детьми предметы – сорванную одежку, упавшие сандалики, детали конструкторов, ностальгические нотки – и возвращать их владельцам в урочный час?

Кто такой родитель, если не человек, который защитит тебя и наверняка расскажет всю правду?

Я мечусь по тесной комнатушке, пока туда не вводят отца. Не в силах смотреть ему в глаза, я сосредотачиваюсь на порезе на его лице. Как будто кто‑то провел рыбацким крючком ему по щеке. Я беру трубку.

– Кто тебя ранил?

– Да ерунда… – Он с напускной беспечностью касается щеки. – Я не думал, что ты так рано вернешься.

– Я тоже не думала. Прости, что пропустила твое слушание. Отец пожимает плечами.

– У меня таких будет еще достаточно. А Эрик сказал мне правду? Ты действительно просила, чтобы я не признавал своей вины?

– Я люблю тебя, – говорю я, и глаза мои увлажняются. – Я хочу, чтобы ты поскорее отсюда вышел.

Он подается вперед, к разделяющему нас стеклу.

– Именно поэтому я вынужден был сбежать с тобою, Ди.

– Понимаешь, я бы и рада в это поверить… Но сегодня я встречалась с мамой.

Я вижу, как стремительно бледнеет его лицо.

– И как она?

– Ну… она же, можно сказать, чужой мне человек.

Он упирается ладонями в стекло.

– Делия…

– В смысле, Бетани?

Между нами по проводу словно пробегает электрический ток. Мы умолкаем.

– Ты действительно недовольна своей жизнью? – строго спрашивает отец.

– Я не знаю. Я понятия не имею, как прожила бы ее, если бы меня воспитывала мама. – Не дождавшись ответа, я продолжаю: – Ты знал, что она сберегла мое детское одеяльце? То, лоскутное. То, за которым я хотела вернуться, когда мы уехали, но ты мне не позволил. Ты знал, что она до сих пор празднует мой настоящий день рождения? Даже я этого не делала!

Отец тяжело опускается на табурет.

– Может, я чего‑то не понимаю, так объясни мне! – Голос у меня становится слишком высоким и тонким. – Потому что женщина, с которой я только что говорила, так же, как и я, сожалеет об упущенных двадцати восьми годах!

– Да уж конечно, сожалеет, – бормочет отец, но так тихо, что я сомневаюсь, не ослышалась ли.

– Что она тебе сделала? – хриплым шепотом спрашиваю я. – Чем она так тебе насолила, что в отместку ты решил похитить меня?

– Дело не в том, что она сделала мне, – отвечает папа. – Дело в том, что она сделала тебе.  – На виске его бешено пульсирует вена. – Мы все же вернулись за твоим одеялом. Мы вошли в дом, и ты споткнулась о свою мать, без сознания лежавшую на полу. И я могу запросто описать твою жизнь какой бы она была, если бы ты осталась с ней. Собираясь в садик, ты бы сама готовила себе завтрак, потому что у мамы слишком сильное похмелье. Тебе приходилось бы постоянно проверять бачок унитаза и выбрасывать спрятанные там бутылки водки. Ты бы постоянно думала: неужели она не любит меня настолько, чтобы бросить пить? Делия, твоя мать была алкоголичкой. Она о себе не могла позаботиться, не то что о ребенке. Вот от какой «чудесной» семьи я тебя спас. Вот что я скрывал. Вот от чего я хотел тебя оградить.

Я, покачнувшись, отступаю назад, и телефонный провод свисает, как пуповина. Моя работа уже столько раз преподносила мне этот урок: когда что‑то ищешь, будь готова принять любую находку. Ибо далеко не всегда ты находишь то, что потеряла.

– Я подарил тебе мать, которой у тебя не было,  – заклинает отец.