Я до сих пор не понимаю, как это случилось. Эрик отпустил Софи, чтобы приладить наживку, а я в это время указывала пальцем на радужную форель, которую мы только что выпустили обратно в черную, холодную воду. Раздался еле слышный всплеск, как будто кто‑то «пек блинчики» на глади пруда, и мы одновременно поняли, что Софи исчезла.

Спасательного жилета на ней не было: когда мы пытались его застегнуть, она отбивалась руками и ногами, и мы решили, что под нашим присмотром ничего плохого с ней случиться не может.

– Софи! – закричал Эрик, и ужас, прозвучавший в его голосе, полоснул меня по сердцу.

Я ни о чем не думала – я просто прыгнула в воду и открыла глаза. Все было словно в тумане, я поднимала ил подошвами своих ботинок, но у самого дна мелькнуло что‑то яркое – и я ринулась туда.

Софи, не умевшая плавать, камнем пошла ко дну, и ее отнесло под пирс. Ухватившись за край футболки, я вытащила ее из воды и отдала Эрику. Пока я, кашляя и отплевываясь, выбиралась из пруда, он уложил Софи на грубые, видавшие виды доски пирса.

Она была слишком напутана, чтобы плакать. Все происшествие заняло не более двух минут, хотя мне казалось, что прошла вечность. Ярким пятнышком, которое я заметила в мутной воде, была цепочка, подаренная моим отцом на день рождения. На ней висела серебряная звездочка – «загадай желание».

Софи нравится слушать, как мы спасли ей жизнь. Она может слово в слово повторить все подробности случившегося, но за прошедшие годы мы отполировали их, как конскую сбрую. Она не может рассказать эту историю из первых уст, она лишь пересказывает наши свидетельства, и мы с Эриком благодарим за это Бога. Я думаю, есть вещи, которых лучше не помнить вовсе.

В конце трейлерного парка есть сухая, пыльная просека, куда Эрик ведет меня встречать закат. Там кто‑то словно бы протаскивает розовую занавесь сквозь складки гор.

Костюм он так и не переодел, но хотя бы распустил узел на галстуке. Мы любуемся, как небо переливается акварельными оттенками оранжевого и фиолетового, и эта картина слишком прекрасна, чтобы быть подлинной. В паре футов от нас Софи бросает Грете теннисный мяч, а та приносит его обратно.

– Знаешь, я тут подумал: если с юриспруденцией у меня не сложится, я всегда могу устроиться в Фениксе метеорологом. Вот послушай: понедельник – сто четыре градуса, солнечно. Вторник – сто четыре, солнечно. Среда – прохладно, сто два градуса…[19]

– Эрик, – перебиваю его я. – Брось.

Он тут же умолкает.

– Ди, я просто хотел тебя немного развеселить. Фиц сказал, что у тебя выдался напряженный день.

– Ты не должен был допустить, чтобы я пропустила слушание.

– Я не виноват! Мне не сказали, на какое время оно назначено. – Он обнимает меня на талию. – Расскажи о своей матери.

Я слежу за ястребом, разрывающим ткань неба когтями и обнажающим под этой тканью россыпь мелких звезд. Заходящее солнце бьется в предсмертных конвульсиях, брызжа янтарным, розовым и черным.

– Она алкоголичка, – наконец говорю я.

Он замирает, и я понимаю, что для него это такая же неожиданность, как и для меня.

– И раньше была? – спрашивает он.

– Да. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Как ты думаешь, может, я поэтому в тебя и влюбилась?

– Надеюсь, что нет, – смеется Эрик.

– Я не шучу. Может, я не смогла исправить ее и решила поэтому исправить хотя бы тебя?

Эрик кладет руку мне на плечо.