– Ди, ты ведь даже не помнила ее.

С этим не поспоришь. Но почему я ее не помнила потому что не могла вспомнить или потому что не хотела, память – она ведь не постоянна. Воспоминания могут «нахлынуть», «пробудиться», «воскреснуть». Их выводят на арену, как цирковых лошадей, на потеху зрителям. Значит, когда‑то они могут «схлынуть», «заснуть», «умереть» – пропасть.

Или я не права? Когда я жаловалась на пьянство Эрика, он говорил, что я валяю дурака: он выпивал всего одно пиво, а меня уже тошнило от его дыхания. Теперь я задумываюсь: а что, если во мне говорила некая «память запахов», какое‑то глубинное понимание, что человек, от которого разит спиртным, рано или поздно меня огорчит?

– А еще я сегодня ездила в тюрьму.

– И как?

– По десятибалльной шкале? Минус четыре.

– Ну, возможно, не такой уж это был бесполезный день. Вполне вероятно, что ты раздобыла положительное основание для защиты.

– Это еще что такое?

– Если у твоего отца была серьезная причина забрать тебя – к примеру, пьянство матери представляло угрозу для твоего благополучия – и если он пытался добиться опеки над тобой через суд, мы, возможно, сможем его отмазать.

– Думаешь, получится?

– В любом случае это лучше, чем линия, которую планировал я.

– Какую же ты планировал линию?

– Что на самом деле тебя похитила мисс Скарлет. В библиотеке. С помощью гаечного ключа.[20]

Я качаю головой, но ему таки удается выжать из меня улыбку. Стоит подумать об отце, и боль в груди поднимается, как тесто в кадушке. Я была к нему несправедлива. Если уж на то пошло, мне можно предъявить такое же обвинение – я тоже пыталась уберечь жизнь, к которой мы привыкли. Разве это преступление, когда ты настолько любишь человека, что не можешь спокойно смотреть на происходящие с ним перемены? Разве это преступление, когда ты настолько любишь человека, что взгляд твой затуманен?

Эрик бросает Грете теннисный мячик, и тот улетает куда‑то в кусты. В близящихся сумерках черты его лица теряют четкость. Он может быть кем угодно. И я тоже.

Элиза

Ты этого, скорее всего, не помнишь, но я однажды рассказывала тебе о той минуте, когда умерла моя мать. Я, тогда еще шестнадцатилетняя девчонка, была далеко от нее – она гостила у сестры в Техасе, – но вдруг проснулась среди ночи и увидела ее рядом. Она сидела на краешке кровати и касалась рукой моего лица.

– Мамуля? – прошептала я, но она тут же исчезла, оставив по себе лишь аромат туберозы – да такой сильный, что за все эти годы я так и не смогла вытравить его из кожи.

На следующее утро позвонила тетя. Захлебываясь слезами, она сказала, что произошла авария. В тот самый момент, когда я проснулась. Когда я рассказала ей о ночном визите, она удивилась не больше, чем я сама. Спроси любого верующего мексиканца, и он повторит легенду brujas: мертвые всегда возвращаются, чтобы собрать свои следы.

Все эти годы я порой чувствовала, что ты стоишь рядом со мной. Я явственно угадывала щекочущую кисточку твоих пальцев на холсте своей ладони. Набирая ванну, я слышала твой смех с той стороны двери.

И каждый раз я притворялось, что этого не было. Я покрепче зажмуривалась, или пускала шумную струю из крана, или подкручивала громкость на радио. Я не позволяла себе признаться, что в следующий раз смогу увидеть тебя только тогда, когда ты вернешься за своими следами. Сорвешь их с земли, как букет пустынных цветов, и это будет мой утешительный приз за вечную разлуку с тобой.

Девятого декабря одна тысяча пятьсот тридцать первого года Дева Мария явилась индейцу по имени Хуан Диего.