В качестве благодарности я угостила твоего отца пивом. Он, наверное, даже не заметил, как у меня дрожали руки. Я даже пролила немного на стойку. Внимание Чарли привлекли мои джинсы, исписанные строчками из понравившихся мне стихов. Я коллекционировала слова, как другие коллекционируют ракушки или бабочек. «Я б лучше брал уроки пения у птицы», – прочел он вслух, но конец фразы Э.Э. Каммингса[21] скрылся в складках ткани на бедре.

– «Чем миллионы звезд отучивал от танца», – закончила я.

– А почему это написано у тебя на ноге?

– Потому что на куртке закончилось место.

– Ты, наверное, учишься на филолога.

– Филологи курят гвоздичные сигареты и произносят слова типа «деконструкция» и «ономатопея», просто чтобы услышать свой голос.

Он засмеялся.

– Ты права. Я однажды встречался с лингвисткой. Она даже на стираное белье и гренки смотрела в контексте «Потерянного рая».[22]

Я неплохо знала мужчин. Мама научила меня читать предложения, которых они не произносят вслух, и завещала носить на левом запястье красный шнурок, отгонявших тех, которые видели во мне лишь очередной этап, а не пункт назначения. По горькому миндальному запаху, исходившему от кожи мужчины, я могла определить, изменял ли он своим бывшим. Но я знала лишь мужчин, похожих на себя, – мальчишек, которым сны по‑прежнему снились на испанском, которые верили, что на удачу нужно зажечь красную свечу, а злословить о своих девушках нельзя, потому как наутро можешь проснуться с языком, прилипшим к нёбу. А мужчины вроде Чарли учились в университетах, сражались с математическими теоремами и смешивали химикаты в колбах, чтобы наблюдать симпатичные клубы незримых газов. Мужчинам вроде Чарли нечего было делать с девушками вроде меня.

– Если ты не учишься на филфаке, чем же ты тогда занимаешься? – спросил он.

Я взглянула на него как на сумасшедшего: он что, не видит четырех стен вокруг меня? Или, может, решил, что я торчу здесь ради красивых пейзажей? С другой стороны, я хотела, чтобы он понял: моя работа – это еще не вся я. Я хотела, чтобы он считал меня загадочной, не похожей на других, кем угодно, только бы не разгадал, кем я была на самом деле: простой мексиканской девчонкой, живущей в мире, отличном от его. Поэтому я заявила:

– Я гадаю по los naipes.

– Таро? Я в это не верю.

– Тогда тебе и терять нечего. – Я раскрыла деревянную шкатулку, в которой хранились мои маленькие помощники, и вынула их, как обычно, левой рукой. Затем прочла молитву. – Хочешь узнать, сбудется ли твое желание?

– Какое еще желание?

– А это уж тебе решать.

Губы его так долго раздвигались в улыбке, что я уже опустила взгляд.

– Ладно. Предскажи мне будущее.

Я попросила его трижды сдвинуть колоду (в честь Святой Троицы) и вернуть ее мне. Затем выложила девять карт: четыре крестом, пятая и шестая – по краям, седьмая – у основания, восьмая – рядом, снизу, а последняя – в самом центре.

– Первая карта, – сказала я, переворачивая, – покажет твое нынешнее состояние.

Это оказалась семерка жезлов.

– Господи, хоть бы это оказались деньги! У меня мотор совсем рассыпается.

– Это означает «послание», – сказала я. – Истина не может таиться вечно. Следующие три карты расскажут, кто поможет тебе познать ее. – Я перевернула карты.