Джозефина, похоже, не верит мне.

– Но… У нее такие пышные волосы…

Я встаю.

– Если вам не нужна моя помощь…

– Нет‑нет, очень нужна!

– Хорошо. Тогда наберите полную столовую ложку кладбищенской земли и смешайте с чайной ложкой оливкового масла. Причем смешивайте указательным пальцем на левой руке, только им! Посыпьте смесь черным перцем, потом обмажьте ею фотографию Рене, например из выпускного альбома, и закопайте на погосте.

Джозефина с ужасом смотрит на меня.

– И что с ней произойдет?

– По мере того как фотография будет гнить, вашей соседке будет все хуже. К ближайшему новолунию она уже извинится за то, что оболгала вас, и переведется в колледж в другом штате.

На лице Джозефины сияет улыбка. Она вытаскивает из кармана джинсов мою стандартную таксу – десять долларов.

– Спасибо, донна Васкез, – с чувством произносит она, когда в дверь заглядывает Виктор.

Он никогда не одобрял мою вторую работу, сколько я ни убеждала его, что это не профессия, а призвание. В скором времени я наловчилась принимать посетителей тайком. Не то чтобы я пыталась врать собственному, мужу – просто так было проще для нас обоих. Мы притворялись, что я покончила с магией, хотя знали, что это не так.

– Это Джозефина, – представляю я. – Мы вместе занимаемся волонтерской работой в музее естественных наук.

Джозефина еще раз благодарит меня и уходит, сославшись на важную лекцию. Когда мы с Виктором остаемся наедине, он обнимает меня за плечи и начинает легонько массировать мне шею.

– Как ты себя чувствуешь?

После того как ты вчера ушла, я прорыдала несколько часов подряд, а он сидел рядом и подавал мне салфетки. И на это есть три причины. Во‑первых, он хотел поддержать меня морально. Во‑вторых, он меня любит. А в‑третьих, он хотел напомнить мне, что я не должна топить свои печали на дне стакана, что бы ни стряслось.

– Нормально. Пока что нормально.

– Она вернется, Элиза, – заверяет меня Виктор.

Ты пропала из моей жизни на двадцать восемь лет – но почему тогда, проведя в твоем обществе всего лишь час, я так остро переживаю твое отсутствие?

Виктор гладит меня по голове. Иногда мне кажется, что он испытывает боль всякий раз, когда меня ранят. Если бы ты росла вместе со мной, я бы непременно дала тебе совет: выйди за мужчину, который любит тебя больше, чем ты его. Ибо я испробовала оба варианта и могу сказать: когда ты любишь больше, никакое колдовство в мире не восстановит нарушенное равновесие.

С твоим отцом я познакомилась, когда он пытался меня спасти. Я тогда работала в страшной глуши, в баре, куда частенько наведывались байкеры. И учти, не те чистенькие студентики, которые напиваются, а потом, когда их машины ломаются, ходят с перемазанными маслом руками. Он застал нас как раз в тот момент, когда двое «Ангелов ада» прижали меня к стене, а третий метал в меня дротики. И твой отец тигром кинулся на самого крупного.

Как выяснилось, я была в безопасности: байкеры были моими завсегдатаями, и мы время от времени устраивали шоу для зевак. Но в Чарли я влюбилась мгновенно. Дело было даже не в его красоте и не в отчаянном героизме. Нет, голова у меня пошла кругом от того, что он первый поверил: я стою того, чтобы меня спасти.

Я принадлежала к тому призрачному племени мексиканцев, которые обычно мелькают на заднем плане американской жизни: мы их горничные, официанты, садовники. В баре я очутилась просто потому, что не могла и строчки прошить ровно, а значит, о карьере портнихи можно было забыть навек. К тому же мне нравилась эта работа. Дрожжевой запах пива, доносящийся из крана, навевал мысли о тех местах, где росла эта пшеница, о тех местах, где мне не суждено побывать.