– А может, в силу этих обстоятельств, – предполагает мама. Она складывает руки на коленях, и мы молча смотрим друг на друга. – Ты живешь в Нью‑Гэмпшире…

– Да. Всю жизнь… – Тут я понимаю, что это неправда. – Ну, большую часть жизни. – Я достаю из кармана фотографию Софи. – Это твоя внучка.

– Внучка… – эхом откликается мама.

Она рассматривает снимок.

– Софи.

– Похожа на тебя.

– И на Эрика. Моего жениха.

Я надеялась, что стоит мне увидеть маму – и плотину прорвет, и все пустоты в моей памяти заполнятся. Надеялась, что сработает какая‑то рефлекторная память и ее смех, ее улыбка, ее прикосновения – все это покажется мне знакомым, все это не будет мне в новинку. Но вот объятия разомкнулись – и мы снова те, кто мы есть: две незнакомки. Мы не сможем заново отстроить свое прошлое, потому что даже не успели достичь взаимопонимания.

Я много лет набрасывала портрет своей матери, воруя черточки чужих жизней: женщины в бассейне, упрашивающей крохотную дочь прыгнуть ей в объятия, романтической девушки, трагически погибшей в юности, героини Мерил Стрип в фильме «Выбор Софи». С каждой из них я могла бы болтать абсолютно непринужденно. Каждая из них знала бы, как я провела эти годы. Но ни в одной из этих фантазий моя мать не говорила по‑испански, не выходила вторично замуж и не сидела смущенно на краешке стула. Ни в одной она не была мне чужой.

Когда мать соткана из мечтаний, любая реальность разочарует.

– И когда у вас свадьба? – вежливо интересуется она.

– В сентябре.

Во всяком случае, так мы планировали. Я думала, что отец отведет меня к алтарю… Тогда я еще не знала, что он уже отвел меня очень далеко от дома, – и сейчас может сесть за это в тюрьму.

– А мы с Виктором празднуем в этом году серебряную свадьбу.

– А дети у вас есть?

Она качает головой.

– Я не смогла. – Мама опять опускает взгляд. – А твой отец… Он женился еще раз?

– Нет.

Наши взгляды пересекаются.

– Как у Чарлза дела?

Странно слышать, как отца называют другим именем.

– Он в тюрьме! – выпаливаю я.

– Я никогда об этом не просила. Не буду врать: когда‑то я мечтала упрятать его за решетку на всю оставшуюся жизнь. Но это было так давно… С той минуты, как прокурор позвонил мне и сказал, что его нашли, я думала только о тебе.

Я представляю, как она ждет меня на крыльце этого дома, хотя знаю, что выросла не здесь. Как понимает, что я больше не вернусь. Я представляю ее лицо в тот момент, но вижу лишь собственные черты.

Мама пристально смотрит на меня.

– Ты… ты что‑нибудь помнишь? – спрашивает она. – Из… тех времен.

– Иногда я вижу сны. Например, лимонное дерево. Или как я захожу в кухню, а всюду валяется битое стекло.

Мама кивает.

– Тебе было три года. Это не просто сон.

Впервые в жизни кто‑то подтверждает истинность воспоминаний, в которых я сама не могла разобраться. Я замираю.

– Мы с твоим отцом в тот вечер поругались, – говорит она. – И ты проснулась от шума.

– Вы развелись из‑за меня?

– Из‑за тебя? – Она искренне удивлена. – Ты лучшее, что было в нашем браке.

Следующий вопрос жжет мне горло и вырывается подобно снопу огненных искр.

– Поэтому он забрал меня с собой?

В этот момент в гостиную входит Виктор. На подносе – кувшин чая со льдом и печенье в сахарной пудре, каждое размером с детскую ладошку.