Экстатический хохот «ангела» оборвался, переходя в удивленный, булькающий хрип. Он медленно, с полным недоумением, опустил голову, глядя на руку, пронзившую его насквозь. Свет, из которого было соткано его новое тело, начал мерцать, а затем — втягиваться в ладонь Инвока, словно вода в воронку.

— П-почему?.. — прошептал он, и его сияющие глаза, полные шока и непонимания, уставились на того, кого он считал своим самым верным, самым сильным последователем.

Инвок смотрел ему прямо в глаза, и на его лице не было ни тени сомнения. Лишь холодное, безжалостное удовлетворение от выполненной работы.

Очевидно. Ты не Свет, — тихо, но отчетливо произнес он. — Ты лишь его искаженная, алчная тень не достойная победы в этой катке.

С этими словами тело Архиепископа на мгновение застыло, а затем стало в быстром темпе иссыхать, словно лишаясь самой эссенции жизни.

«Как я и думал», — пронеслась в моей голове единственная, спокойная мысль. Меня совершенно не удивило произошедшее.

Глава 24

Шок. Это было единственное слово, способное описать то, что повисло в воздухе собора. Эта сцена словно заморозило само время. Грохот выстрелов, звон стали, яростные крики — все стихло, утонув в оглушительной тишине, нарушаемой лишь низким, вибрирующим гулом нестабильного портала и тихим, сосущим шипением, от которого кровь стыла в жилах.

Все участники этой безумной трехсторонней бойни — и закаленные в боях солдаты «Государственников», и фанатики «Церкви», и мы с Никой и Канатой — застыли, как фигуры в паршиво заскриптованной кат-сцене. Все взгляды были прикованы к центру, к алтарю, где разворачивалась финальная сцена этой катки.

Тело Архиепископа, еще мгновение назад сиявшее божественной мощью, не просто умирало. Оно высыхало на глазах, как цветок, брошенный в доменную печь. Мириады золотых искр, что составляли его новую, «ангельскую» плоть, с тихим, сосущим шипением втягивались в ладонь Инвока. Он не просто убивал его. Он высасывал его силу, его самую суть, но на его лице не было ни триумфа, ни ярости. Лишь сосредоточенность.

Портал, лишившись своего «якоря» в лице преображенного жреца, не схлопнулся. Наоборот, он взвыл. Золотое сияние, до этого ровное и холодное, стало нестабильным, яростным. Оно билось в конвульсиях, как раненый зверь, меняя цвет с чистого золота на багровый, больной оттенок. Из его бездонной глубины донесся безмолвный, полный первобытного голода и ярости, вой. Это была не просто звуковая волна, а удар по разуму, от которого закружилась голова. Существо по ту сторону не собиралось так просто отпускать свою связь с нашим миром.

Чтобы удержать ее, портал начал высасывать жизненную силу из оставшихся фанатиков с удвоенной силой. Голубые и золотые искорки теперь не просто текли — они вырывались из тел берсерков, которые с последним, безумным воплем падали на землю. Их тела не просто умирал, они обращались в прах. Кожа чернела, плоть ссыхалась, и через мгновение они превращались в иссохшие, почерневшие мумии, которые тут же рассыпались в пыль, уносимую сквозняком, гулявшим по разрушенному собору. Алтарь, даже без своего жреца, гудел, как перегретый реактор, из последних сил поддерживая этот чудовищный ритуал, высасывая последние капли жизни из своей паствы.

Инвок, игнорируя хаос вокруг и застывшие в шоке фигуры солдат и фанатиков, сжал руку. В его ладони теперь покоилось то, что осталось от Архиепископа — пульсирующее, ослепительно-золотое ядро, размером с грецкий орех. Оно не обжигало, но излучало такой мощный, концентрированный свет, что смотреть на него было почти больно. Также от него исходил тихий, мелодичный гул, словно пение далекого хора, и я чувствовал, как сама его суть вибрирует, полная чужеродной энергии. Это была квинтэссенция силы, которую жрец так отчаянно желал.