И из портала, из его сияющей, бездонной глубины, медленно, плавно, с неестественной, механической грацией, появилась рука. Она была будто выточена из чистого, сияющего золота, без единого изъяна, без единой жилки. Она была идеальна. Слишком идеальна, чтобы быть живой. Это был словно артефакт, произведение искусства нечеловеческого гения.

Но она не тянулась к Архиепископу с благословением. Она медленно сжалась в подобие чаши, и жрец, увидев этот жест, издал счастливый, удушенный всхлип, готовый принять дар своего бога. А затем ее пальцы, острые, как лезвия, с нечеловеческой скоростью пронзили грудь жреца.

Раздался отвратительный, влажный звук, с которым металл вошел в плоть. На лице Архиепископа застыло выражение абсолютного, недоумевающего шока. Он посмотрел вниз, на идеальные золотые пальцы, торчащие из его груди, затем снова поднял взгляд к порталу. В его глазах не было боли. Лишь вопрос. И, возможно, тень того самого очищения, которого он так жаждал.

Ну что же… почему-то меня уже не удивляли подобные повороты в этой проклятой игре. И Архиепископ… он на удивление не закричал от боли. Он издал протяжный, полный невыразимого, почти непристойного наслаждения стон.

— Да! ДА! — его лицо исказилось в экстазе, глаза закатились, а из груди, хлынул не поток крови, а ослепительный, невыносимо яркий столб золотого света.

Он ударил в полуразрушенный свод собора, и тот, не выдержав, начал осыпаться, но камни, не долетая до пола, испарялись в этом сиянии.

— Я чувствую! Сила! БЕЗГРАНИЧНАЯ, БОЖЕСТВЕННАЯ СИЛА!

Его тело начало меняться. Кожа, до этого бледная и пергаментная, засияла изнутри, становясь полупрозрачной, как полированный алебастр, под которой пульсировали потоки жидкого золота. Кости с оглушительным, влажным хрустом начали менять свою форму, вытягиваясь и утолщаясь. Он становился выше, величественнее, его фигура теряла человеческие пропорции, превращаясь в нечто иное.

Из-за его спины, с треском разрывая дорогую золоченую рясу, вырвались два огромных, ослепительных крыла. Это были не перья, а чистый, концентрированный свет, застывший в форме крыльев, и от них исходил такой жар, что воздух вокруг начал плавиться и искажаться. Глаза Архиепископа вспыхнули, как два миниатюрных солнца, в них не было ничего, кроме холодной, всепоглощающей, нечеловеческой власти. Он не умирал. Он перерождался. Он становился аватаром этой чудовищной, чужеродной силы.

— ГЛУПЦЫ! — его новый, многоголосый голос, казалось, звучал отовсюду сразу, он вибрировал в самом камне, в воздухе, в наших костях. Он хохотал, упиваясь своей новой мощью, и этот хохот был похож на звон тысяч разбитых церковных колоколов. — ВЫ ДУМАЛИ, ЧТО МОЖЕТЕ ПРОТИВОСТОЯТЬ ВОЛЕ НЕБЕС⁈ ВАША ТЬМА, ВАША СКВЕРНА, ВАШЕ ЖАЛКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ — ВСЕ ЭТО ЛИШЬ ТОПЛИВО ДЛЯ МОЕГО ВОЗНЕСЕНИЯ! Я — ЕГО ГЛАС! Я — ЕГО КАРАЮЩИЙ МЕЧ! И СЕЙЧАС Я ПРИНЕСУ ВАМ ИСТИННОЕ СПАСЕНИЕ!

Он медленно поднял руку. Весь свет в соборе — золотой дождь, сияние алтаря, даже свет, исходящий от тел его павших последователей, — устремился к его ладони. В ней начал формироваться шар из чистой, слепящей энергии. Он рос, пульсировал, становясь все ярче и насыщеннее, готовый в любой момент взорваться и испепелить все в этом соборе — и врагов, и оставшихся в живых последователей.

И в этот самый момент, когда он был абсолютно уверен в своей победе, когда он упивался своим новообретенным «божественным» статусом…

…Инвок нанес удар.

Со спокойной, ледяной, почти будничной решимостью нанес один-единственный удар в спину Архиепископа. Его ладонь, окутанная концентрированным, пульсирующим светом вышла из груди преображенного Архиепископа, беззвучно и без малейшего сопротивления, прямо там, где должно было быть сердце.