И я не мог.

Черт возьми, я слишком хорошо знал этого парня. Я помнил, как он часами медитировал после тяжелых каток, чтобы найти свой «дзен», пока мы с Митяем спорили из-за лута. Помнил, как он всегда, рискуя своим персонажем, своим телом, прикрывал взбалмошную Канату, как в виртуале, так и в реале. Он был нашей стеной, нашим щитом, тем самым несокрушимым паладином, за спиной которого можно было творить любую дичь, зная, что он выдержит. Если бы меня спросили, кому я доверяю больше, собственной руке или руке этого человека, я бы, не раздумывая, ответил — второе! Но сейчас эта рука, эта стена, защищала не нас, а нашего врага.

Что-то здесь было фундаментально не так. И я должен был выяснить, что именно.

Наш поединок с Инвоком превратился в эпицентр бури, в мертвую точку урагана, где время, казалось, замедлило свой бег. Мы были как два разнополюсных магнита — отталкивались с равной силой, не в силах ни сокрушить друг друга, ни разойтись. Каждый мой удар, наполненный яростью и инфернальной мощью, разбивался о его спокойную, несокрушимую защиту. Каждый его контрудар, окутанный чистым, обжигающим светом, заставлял мою не-мертвую плоть шипеть и дымиться. Вокруг нас бушевал ад. Солдаты «Государственников» и фанатики «Церкви» сошлись в жестокой, хаотичной мясорубке, и собор наполнился грохотом выстрелов, звоном стали и предсмертными криками. Но для нас двоих существовал только этот клочок пространства, пропитанный запахом озона и горелой плоти.

Архиепископ, стоя у своего алтаря, наблюдал за нашим боем с нескрываемым, почти отеческим удовлетворением. Он видел, что Инвок, его верный паладин, его несокрушимый чемпион, успешно сдерживает главную угрозу — меня.

— Держи его, сын мой! — его голос, усиленный магией, гремел под сводами собора, перекрывая шум битвы. В нем не было тревоги, лишь холодная, торжествующая уверенность. — Твоя верность будет вознаграждена! Свет видит твою жертву! А теперь… — он повернулся к своей пастве, к сотням фанатиков, что сражались и умирали во имя него, и его лицо озарилось экстатической, безумной улыбкой. — Пришло время для финала!

Он подошел к главному алтарю и возложил на него руки. Камень, из которого тот был высечен, вспыхнул таким ярким, невыносимым золотым светом, что на мгновение ослепил всех в соборе. Я почувствовал, как эта волна света ударила по мне, заставляя отступить на шаг.

— Время пришло! — его голос превратился в рев экстаза, в проповедь безумца, узревшего своего бога. — Возрадуйтесь, ибо вы станете фундаментом нового мира! Ваши души послужат великой цели! Вы будете благословлены вечным Светом

Золотой дождь, льющийся с потолка, внезапно стал гуще, интенсивнее. Он больше не исцелял, теперь он… пожирал. Из тел фанатиков, сражающихся внизу, с тихим, сосущим звуком, словно из проколотого сосуда, начали вырываться тонкие, призрачно-голубые искорки. Это была словно их… жизненная сила? Их души, которые Свет теперь забирал в качестве платы за свою мощь. Они с тихим шипением устремлялись вверх, к алтарю, сливаясь в единый, гудящий, вибрирующий поток чистой энергии.

Я видел, как меняются люди. Их глаза, до этого горевшие фанатичным огнем, становились пустыми, стеклянными, как у сломанных кукол. Движения — рваными, дергаными, лишенными разума и тактики. Они переставали быть воинами. Они становились инструментами. Один из них, только что прикрывавший товарища щитом, вдруг развернулся и с животным рыком вонзил свой световой клинок ему в спину. Они просто бросались на ближайшего врага — будь то солдат «Государственников» или даже свой собрат, — разрывая его на части голыми руками, не обращая внимания на раны, которые тут же затягивались золотым светом.