Ротгар Лэндуолдский поднял свой топор, пытаясь защитить норманнских рыцарей Марии.

При виде кровавого насилия у него взыграла кровь, пробудился задремавший инстинкт самосохранения, из груди вырвался первобытный сакс-кий боевой клич, который он в последний раз издал в битве при Гистингсе. И это лишний раз доказывало, что на них нападали не саксы, так как не послышалось никакого крика с их стороны в ответ, лишь с новой яростью возобновилось сражение. Он вдруг увидел, как один из разбойников занес топор над ногой Стифэна. Повредив ему ногу в колене, топор глубоко вошел в бок завизжавшего от боли коня. Разбойник попытался выдернуть глубоко засевший в конской плоти топор, опасаясь, как бы животное всем своим весом не рухнуло на него. Ротгар одним большим прыжком настиг нападавшего и тут же топором снес ему голову. Потом он еще долго будет испытывать угрызения совести, что он не смог защитить Стифэна ради Марии.

— Ко мне! Это я, Криспин! — приглушенные крики Гилберта привлекли внимание Ротгара. Ловко орудуя топором, он искал сидящую в седле фигуру Гилберта в этой жестокой схватке. Норманнский рыцарь вел бой на краю опушки, — он был без шлема, в руках сжимал только меч, а его плотно окружила группа разбойников.

Рваная одежда Ротгара на сей раз сослужила ему добрую службу, так как разбойники, вероятно, приняли его за своего, и осознали свою ошибку слишком поздно, когда уже не могли увернуться от его разящего острого топора. Он отправил несколько грешных душ на вечный покой, прокладывая себе путь к Гилберту через толпу воинов, схватившихся в рукопашной, и тихо занял позицию позади группы разбойников, окруживших Гилберта Криспина.

Ротгар перехватил взгляд Гилберта, — глаза норманна полыхали ненавистью к нему, он злобно молча бросал ему в лицо обвинение, покуда вдруг его визжащая от боли лошадь не упала на землю.

Ротгар, схватив топор, скроил еще два черепа. Из нападавших в живых осталось только двое; они не дали Ротгару возможности занести свой топор у них над головой. Оставив в покое Гилберта, они скрылись в лесу. Ротгар стоял над поверженным рыцарем.

Все закончилось так же быстро, как и началось. Нападавшие скрылись, рассеялись по лесу, а Данстэн поскакал за ними в погоню. Последнее копье звякнуло о землю. Это было норманнское копье, посланное, вероятно, одним из рыцарей Гилберта. Над поляной воцарилась настороженная тишина, прерываемая лишь стонами людей и храпом раненых лошадей.

Гилберт лежал, весь съежившись, на земле. Он явно боялся встать на ноги перед возвышающимся над ним Ротгаром.

В крови Ротгара еще бурлила жажда битвы, и это лишь усиливало его гнев и неуравновешенность. Ему было очень хорошо, просто чудесно. Всем своим существом он страстно хотел взмахнуть хотя бы еще раз топором, так ему хотелось рассечь обнаженную голову Гилберта на две ровные половинки.

Но Марии нужен этот рыцарь. Особенно сейчас, когда многие получили ранения, когда один из рыцарей, по сути дела, лишился ноги. Да, сейчас ей особенно нужен Гилберт.

Она, конечно, нуждалась и в сообразительности Ротгара, чтобы приручить этого норманнского негодяя. В последний раз сжав угрожающие кулаки, он распростился с мыслями о расчленении черепа Гилберта.

— Ну что, норманн, тебя тяжело ранили? Гилберт поднес дрожащую руку к шее.

— Порез. Несколько синяков от ударов, полученных до того, как ты ввязался в драку. Старательно, картинно смахивая грязь со своих блестящих лат, он медленно поднялся на ноги, вытянулся во весь рост. Ротгар стоял на прежнем месте, не отступая ни на дюйм, и вдруг с большим удовлетворением отметил про себя, что голова норманна едва доставала ему до носа.