— Тормози, Лор, — тихо оборвала ее Тома, потому что, если Ларёчка не остановить, то можно слушать сутками.

— А что я? — удивилась Сербская. — Просто беседу поддерживаю и поднимаю вам настроение. Вась, ну ты как?

— Ой, девочки! — раздался жалкий всхлип… мой.

Полчаса после ухода «мустанга» я стойко держалась, уговаривая себя, что жизнь не закончилась, и на моей улице тоже разобьется грузовик с барбарисками, и почти убедила себя в радужном будущем, которое меня ожидает, и вот сейчас, увидев девчонок, опять расклеилась. Потому что чаще всего плачут не от горя, а от жалости. И чем больше тебя жалеют, тем больше ты ревешь. Так себя несчастную жаль становится, что аж выть хочется!

— Не реви! — буркнула Томка, доставая из объемной сумки палку сырокопченой колбасы и три бутылки вина, — сейчас полечимся, и все пройдет.

— А торт? — с надеждой спросила я, косясь на красивую коробку с логотипом французской кондитерской, стоявшую на пуфике.

— Сафронова, тебя в темнице запри, ты слова поперек не скажешь, если на завтрак, обед и ужин будут пирожные давать. Торт — к чаю, — бескомпромиссно заявила Томик. И когда она такой решительной стала? — Сначала лекарство.

— А я уже и фужеры несу, — вышла из гостиной Ларёк, держа в руках красивые на тонких резных ножках с золотыми вензелями бокалы, доставшиеся мне еще от прабабушки.

Мы любили собираться вот так втроем, на моей кухоньке, под зеленым абажуром, делающим свет электрических ламп загадочным и даже волшебным. Иногда зажигали свечи, иногда гадали, но чаще просто болтали, делясь друг с другом сокровенными мечтами.

— Скажи, Вась. — спросила Ларёк, когда все расселись за наконец-то сервированный стол, — ты очень хочешь поговорить о том, что сегодня произошло в твоей жизни?

— А что об этом говорить? — отозвалась я. — Просто не везет мне с мужчинами, не судьба, видимо…

— Не судьба, говоришь? — как-то подозрительно хитро усмехнулась Томик. — Девочки, предлагаю выпить за судьбу! И чтобы она, наконец-то, нам улыбнулась.

Вино оказалось вкусным, тягучим, сладким, настроение от него заметно улучшилось, все невзгоды казались несущественными и отступили на задний план. После третьего фужера в голове шумело, словно на мозг накатывали ласковые волны прибоя, приказывая ни о чем не думать и ни о чем не сожалеть. А я и не сожалела. О чем, собственно? Ушел? Да и скатертью дорожка! В конце концов, для отношений важны чувства, обоюдные и глубокие. А что было у нас? Вот что я испытывала к «мустангу»? К нему лично — ни-че-го, я лишь пыталась сделать приятное родителям и как-то оправдаться в глазах общества. Потому что у нас принято — если мужчина один, то он выбирает, и в невестах, как в сору роется, а если одна женщина, то она никому не нужна. И тут совсем неважно, что этот мужчина ходит в невыглаженных брюках и несвежей рубашке, с трехдневной щетиной и запахом изо рта, и получает среднестатистическую зарплату, а женщина ухожена, красива и самодостаточна. Здесь просто срабатывает общественное мнение, определенный стереотип — его превозносят, ей сочувствуют, жалеют… А вот последнего не хочется больше всего.