– Вы с Карпом, словно мышь и змея, – сказала Наташа. – Не можете ужиться в одной норе.

– Долго не можем.

– А почему ты оказался на аппарели?

– Хочешь потанцевать? – спросил Аркадий.

Наташа изменилась буквально на глазах, засветились не только ее глаза, но и все лицо. Словно женщина, прибывшая на бал в соболях, она медленно сняла рыбацкую куртку и шарф, передала их Динке и распустила волосы, чтобы они волнами спадали на плечи.

– Готова? – спросил Аркадий.

– Полностью. – Голос ее теперь звучал мягко.

Аркадий отметил про себя, что они составляли странную пару – образцовый член партии и неудачник чернорабочий. Когда он вел Наташу между столиков к танцевальной площадке, она ловила на себе удивленные взгляды, в которых иногда сквозило пренебрежение.

Советским танцорам не требуется большого пространства для танцев, они привыкли танцевать в тесноте. Но это как раз не мешало танцам, особенно здесь, посреди льдов, где арктические ветры замораживали иллюминаторы. Несмотря на свое крупное телосложение, Наташа, казалось, парила в руках Аркадия, ее горящая щека нежно касалась его щеки.

– Извиняюсь за свои ботинки, – сказала она.

– Нет, это я извиняюсь за свои ботинки, – возразил Аркадий.

– Ты любишь песни о любви?

– Очень.

– Я тоже. Еще я знаю, что ты любишь стихи, – сказала Наташа.

– Откуда ты это знаешь?

– Я нашла твои книги.

– Нашла?

– Это было, когда ты болел. Они лежали под матрасом, не только ты знаешь, где надо искать.

– Да что ты говоришь?

Аркадий на секунду отстранился от Наташи, в глазах ее не было смущения.

– Это были даже не стихи, – сказал Аркадий. – Эссе и письма Мандельштама. – Он не сказал, что это был подарок Сьюзен.

– Да, очень умные эссе, – согласилась Наташа. – Но мне больше понравились его письма к жене.

– К Надежде?

– Да, но он называет ее по разному. Надик, Надя, Надка, Наденька, Надюша, Нануша, Надюшок, Наночка, Надениш, Ниакушка, всего десять имен. Вот это поэт. – Она снова прижалась своей щекой к его лицу.

Слава на саксофоне продолжал выводить «Очи черные», извлекая из него волшебные звуки. Танцоры медленно кружились под вращающимся зеркальным шаром, низкий, словно в пещере, потолок и мерцающий свет успокаивали русскую душу.

– Я всегда восхищалась твоей работой на разделочной линии, – доверительно сообщила Наташа.

– А я твоей.

– Ты так хорошо разделываешь рыбу, особенно такую трудную, как хек.

– А ты так здорово отделяешь хребты, – сказал Аркадий и подумал, что у него это получается хуже.

Наташа закашляла, прочищая горло.

– А как насчет твоих неприятностей в Москве? Я думаю, что партия могла ошибиться.

– Ошибиться? – Услышать такое из ее уст было равносильно тому, что назвать черное белым или допустить, что черное может быть серым. – Как ни странно, но в этот раз ошибки не было, – сказал Аркадий.

– Но любой человек может быть реабилитирован.

– Главным образом после смерти. Не беспокойся, существует жизнь и вне партии, даже не верится, как много этой жизни.

Наташа задумалась, поток ее мыслей скорее напоминал БАМ, с ее незаконченными участками и тоннелями, идущими в неизвестных направлениях. Стихи, рыба, партия. Ему, конечно, интересно, какой будет следующая тема.

– Я знаю, что у тебя есть другая женщина, – сказала Наташа.

– Да.

Неужели он услышал вздох? Аркадий надеялся, что нет.

– Так и должно было быть, – вымолвила наконец Наташа.