Внезапно его падение в пустоту прекратилось, и Осборн открыл глаза. В Нью‑Гэмпшире стояла осень: он был в лесу, вместе с отцом. Они смеясь, кидали камушки в пруд. Голубое небо, ярко‑зеленая листва и поразительно чистый воздух. Ему было восемь лет.

Глава 42

– Ой, Маквей, золотце! – заорал в трубку Бенни Гроссман и тут же сказал, что сейчас занят, скоро перезвонит.

В Лондоне была середина дня, в Нью‑Йорке – утро.

Маквей сидел в крошечном номере, щедро предоставленном ему Интерполом. Он плеснул в стакан немного виски. Льда в номере не было.

Все утро субботы Маквей провел с комиссаром Ноблом, патологоанатомом Майклсом и доктором Стивеном Ричменом, тем самым специалистом по микропатологии, который выявил в отсеченной голове следы глубинной заморозки.

Скотленд‑Ярд навел справки в обеих британских крионовых компаниях: в Эдинбурге и Лондоне. Ни одна из них не призналась, что кто‑то из «гостей» (либо его голова) отсутствует. Таким образом, либо кто‑то занимался крионовой заморозкой без лицензии, либо таскал с собой по Лондону морозилку на минус 400 градусов по Фаренгейту. Поскольку и первое и второе маловероятно, напрашивался вывод, что голову заморозили против воли ее обладателя.

Детективы и врачи вместе позавтракали, после чего отправились к доктору Ричмену в лабораторию. Дело в том, что, исследуя обезглавленное тело Джона Корделла (найденное в маленькой квартирке возле собора Солсбери), доктор обнаружил два маленьких винта, скреплявших трещину в бедре покойного. После того как трещина срослась бы, винты были бы удалены, но судьба, увы, распорядилась иначе.

Исследование металла обнаружило мелкие паутинообразные трещины, свидетельствующие о том, что тело тоже было подвергнуто глубинной заморозке.

– С какой целью? – спросил Маквей.

– Хороший вопрос, – ответил доктор Ричмен, открывая дверь своей тесной лаборатории, где они вчетвером изучали слайды с изображением треснувших винтов. Теперь по узкому желто‑зеленому коридору вся четверка направилась в кабинет доктора.

Стивену Ричмену было за шестьдесят. Коренастый, широкий в кости – сразу было видно, что в молодости занимался физическим трудом.

– Извините за бардак, – сказал он, пропуская посетителей в свой кабинет. – Я не ждал гостей.

Кабинетик был еще меньше гостиничного номера Маквея. Повсюду груды книг, журналов, писем, коробок, видеокассет; склянки с заспиртованными органами – нередко по три‑четыре в одной банке. Каким‑то чудом среди всего этого хаоса примостились стол и стул. Еще два стула были тоже завалены книгами и папками, но Ричмен быстренько их освободил. Маквей сказал, что может и постоять, однако доктор был неумолим: исчез на целых пятнадцать минут и гордо вернулся со стулом. Но у стула не хватало ножки, и Ричмен отправился за ней в подвал.

Когда наконец все расселись, то есть примерно через полчаса, доктор возобновил прерванную беседу:

– Вы спрашиваете, Маквей, с какой целью. Меня же больше интересует другой вопрос: каким образом?

– То есть?

– Ведь речь идет о человеческом теле, – нетерпеливо вставил доктор Майклс. – Эксперименты со сверхнизкими температурами ставились главным образом на солях и металлах, например, меди. – Молодой патологоанатом смутился и недоговорил. – Ой, извините, доктор Ричмен. Я вас перебил.

– Ничего‑ничего, доктор, – улыбнулся Ричмен и перевел взгляд на детективов. – Мне придется утащить вас в научные дебри. Из третьего закона термодинамики вытекает, что достичь абсолютного нуля невозможно, ибо тогда атомы придут в состояние статичности.

Нобл и Маквей только хлопали глазами.

– Как вам известно, – продолжал доктор, – атом состоит из электронов, движущихся вокруг ядра, которые в свою очередь состоят из протонов и нейтронов.