– Если тобою и впрямь движут такие чувства, – сказал Стрезер, – отправляйся завтра же пароходом французской компании. Если все так, как ты говоришь, я, разумеется, не могу не согласиться на твой отъезд.

– Вот и прекрасно. Еду немедленно, – заявил Чэд. – А вы остаетесь здесь.

– Да. До ближайшего парохода, на котором последую за тобой.

– И это называется, вы соглашаетесь на мой отъезд?

– Несомненно. Как иначе это назвать? Единственное, чем ты можешь удержать меня здесь, – сказал Стрезер, – это тем, что останешься сам.

Чэд помолчал, собираясь с мыслями.

– А все-таки я вас обставил.

– Обставил? – отозвался эхом Стрезер, и оно прозвучало крайне невыразительно.

– Ну, если сюда едут Пококи, стало быть, она не доверяет вам, а если она не доверяет вам – вы сами знаете, что это значит…

Поразмыслив с минуту, Стрезер решил, что не знает, о чем речь, однако не преминул напомнить Чэду:

– Вот видишь. Ты тем более мне обязан.

– Предположим, обязан. Как прикажете расплачиваться с вами?

– Не бросать меня. Остаться со мной и постоять за меня.

– Ну знаете…

Тем не менее, когда они спускались по лестнице, Чэд, словно в знак и в залог неизменной верности, вдруг положил ему руку на плечо. Они шли медленно, рядом, и во дворике продолжили разговор, но, ни до чего не договорившись, в итоге расстались. Чэд Ньюсем удалился, а Стрезер, оставшись в одиночестве, поискал глазами, – правда, не слишком их напрягая, – своего друга Уэймарша. Но Уэймарш, по всей видимости, вниз еще не сошел, и в конце концов Стрезер направился дальше, так его и не дождавшись.

– Уэймарш, я убежден, вел, так сказать, за моей спиной переписку с Вулетом, – поведал он мисс Гостри, осведомившейся об адвокате из Милроза, – и в результате вчера вечером я получил оттуда грозный окрик.

– Вы хотите сказать, письмо с просьбой вернуться?

– Если бы так. Телеграмму – она у меня в кармане: «Первым пароходом домой».

Собеседница Стрезера, как можно было заметить, разве что не побледнела. Но, спохватившись, на время сохранила хладнокровие. Возможно, именно это обстоятельство и помогло ей сказать с напускным равнодушием:

– И вы собираетесь?…

– Что вы почти заслуживаете, бросив меня на произвол судьбы.

Она покачала головой так, словно его упрек был не достоин ответа.

– Мое отсутствие пошло вам на пользу – достаточно взглянуть на вас. Каюсь, я сделала это намеренно, и расчет мой оправдался. Вы уже не тот, каким были. И для меня теперь главное, – она улыбнулась, – быть вам под стать. Вы уже стоите на собственных ногах.

– Сегодня я все еще чувствую, – любезно вставил он, – как вы мне нужны. Она снова внимательно на него посмотрела.

– Обещаю впредь не бросать вас, но с тем, чтобы только слегка приглядывать за вами. Вы уже получили импульс и способны передвигаться без посторонней помощи.

– Да, пожалуй, – благоразумно согласился он, – передвигаться худо-бедно я могу. Вот что, по правде говоря, и вывело нашего друга из себя. Он – особенно глядя, как я хожу, – не может этого вынести. Последняя капля, переполнившая чашу. Он жаждет, чтобы я убрался отсюда, и, надо думать, написал в Вулет, что я нахожусь на краю гибели.