– Эта девушка, несомненно, считала их весьма темными и к тому же предосудительными. Потому и предосудительными, что темные. И вот, пожалуйста, – Чэд вполне благополучен, добропорядочен и нарушает все ее планы: она ведь настраивала себя, нацеливала, натаскивала и заводила на нечто совсем противоположное.

– Но разве не было для нее главной целью, – произнес Стрезер задумчиво, – помочь ему стать еще лучше, очистить душу.

Мгновение-другое Крошка Билхем взвешивал такую возможность, но тут же с плохо скрытой нежностью покачал головой:

– Она опоздала. Чудо уже свершилось.

– Да. – Его собеседник это хорошо понимал. – И все же, если самое неприятное для нее то, что чудо уже произошло, не могла бы она использовать?…

– О, она не хочет поступать так банально. Не хочет «использовать» плоды усилий другой женщины. Это чудо должно было стать чудом, которое совершила она. Вот с чем она опоздала.

Стрезеру нечего было возразить – концы сходились с концами, и все же он нашел к чему прицепиться:

– Должен сказать, в этом отношении она, знаете, выглядит весьма разборчивой, как здесь говорят, – difficile.

– Разумеется, difficile, – вскинул подбородок Крошка Билхем, – и не только в этом, во всех отношениях. А какими еще быть нашим Мэмми, – настоящим, подлинным.

– Конечно, конечно, – дважды повторил Стрезер в восхищении от этой мысли, которой, безусловно, обогатился. – Мэмми – образец настоящего, подлинного.

– Да, то, что надо.

– В таком случае, отсюда напрашивается вывод, – продолжал Стрезер, – что бедняжка Чэд просто чересчур хорош для нее.

– Был бы чересчур хорош, каким в итоге должен был стать, но стать благодаря ее, и только ее, усилиям.

И тут все полностью сходилось, но Стрезер снова нашел зацепку:

– А может, он все-таки в конечном счете подошел бы ей, если порвал бы?…

– С тем, что на самом деле на него повлияло? – Этот вопрос явно потребовал от Крошки Билхема строжайшего, на какой он только был способен, контроля. – Как же он «подойдет» – при любых «если», – когда уже окончательно испорчен?

На это Стрезер мог ответить лишь, призвав на помощь всю свою бесстрастную благожелательность и выдержку.

– Зато вы, слава Богу, нет! Вас можно спасать. И возвращаясь – после столь отменно пригнанной и полной цепи доказательств – к первоначальному звену, я вижу явные признаки того, что она уже принялась.

Самое большее, чем мог себя порадовать Стрезер, когда его юный друг собрался уходить, то, что в данный момент предъявленное им заключение не встретило возражений. Крошка Билхем, направляясь в гостиную, где продолжали музицировать, лишь добродушно тряхнул головой, словно попавший в воду терьер; Стрезер меж тем тешил себя мыслью – самой утешительной в последние дни, – что вправе верить в любой свой вымысел, лишь бы тот, пусть на время, поддерживал в нем энергию. Его буквально обуревали и сотрясали сиюминутные порывы: приступы иронии, всплески фантазии, а чаще всего инстинктивно схваченные штрихи – результат его цветших пышным цветом наблюдений, которые действовали на него сильнее аромата и нежных красок розы и в которые он мог погружаться до пресыщения. Именно из этого источника ему сейчас предоставился случай вкусить, когда он увидел, как разминулись в дверях Крошка Билхем и блистательная мисс Бэррес, входившая в комнату, из которой тот как раз удалялся. Она, видимо, о чем-то его спросила, на что Билхем ответил, кивнув в сторону покинутого им собеседника, к которому, задав на ходу очередной вопрос, поддержанный ее оптическим инструментом, забавным и старомодным, как все остальные ее украшения, и устремилась эта леди, более чем когда-либо напоминавшая нашему другу старинную французскую гравюру, минувшего века портрет, – устремилась с намерением поболтать о том о сем, встречая живейший отклик.