— Вот. После того года, что Софью и многих иных побили, осталось Романовых всего трое — царь, сын его да сестра. Вот он и стал Наталью Алексеевну подбивать уже выйти замуж да детей нарожать. Ну сынок и пошутил тогда, на ушко ей шепнул, как отца смутить. Она и рада. Стала Петру Алексеевичу рассказывать, как негру хочет большую в мужья. Отвадила его тогда. Говорят, царь наш государь после того разговора крепко напился. Думал — она помешалась. Да только ненадолго отступил. И нашел он подход к сестре. Ну и ей стыдно стало за свой поступок.

— Шутничок… — фыркнул собеседник. — Вот уж точно бесенок.

— Ты думай, что говоришь, — резко посерьезнел Демидов.

— Так-то прозвище ему такое дали. Али не слышал? Он даже перед стрельцами не стал от него открещиваться.

— Коли головы лишиться не желаешь — забудь о нем.

— Неужто донесешь?

— Я — нет. Но ты ведь и не только мне ляпнуть такое можешь. А Ляксей Петрович он многоухий. Усвоил ли?

— Усвоил.

— Ну так вот. Слушай далее. С Натальей Алексеевной вышло все ладно. Отшутилась она. Брата смутила негрой. Он и отстал. А потом и не требовалось. Вот царевич и сам решил также.

— А ему зачем?

— Ну а то ты не знаешь? — оскалился сально Никита. — Он то хотел до брака хранить чистоту. Но… настояли. Да и сам слышал — слухи о нем дурные стали распускать. То о том, что он кормилицу свою пользует, то о том, что солдат.

— Голову тому болтуну уже сняли.

— Так ты ведаешь о том?

— Он и ко мне приходил. Подсобить уговаривал. Но в такую грязь я ввязываться не стал. А потом узнал, что исчез он. Словно и не было. Ну и, погодя, людишки его исчезли, через которых он по кабакам шепотки пускал. Тут великого ума не нужно, чтобы понять, чем его болтовня закончилось.

— Вот я и говорю — Алексей Петрович многоухий. Вы там даже промеж себя думайте, что сказывайте.

— Ну так и что? Пошутил Алексей Петрович. И дальше то что было? Неужто тех девок череньких ему под шутку и привезли?

— Ну тык. — оскалился Демидов. — Говорят, он поначалу даже не знал, как к ним подойти. Непривычно ж.

— Ему, я слышал, подсказали. — расплылся в пошлой улыбке собеседник. — Говорят, что все его горничные ныне брюхатые ходят.

— Сам видел. Так и есть.

— Как он только решился. Страшные же как черти.

— Не скажи. Кожа темная. От светло-коричневой, будто сильно загорелой, до почти что черной. Это — отпугивает. Но, ежели привыкнуть, ничего. В остальном ничего особенного. А некоторые ликом так и вообще — красавицы. Даром что худые.

— Худородные что ли?

— Не, просто худые. Мне шепнули, что царевич таких любит. С жира, говорит, одни болезни.

— Блажь все это.

— Блажь. — согласился Демидов. — Хотя, признаюсь, есть в них что-то… гибкие как кошки. Даже я грешным делом иной раз заглядывался.

— На отродье Хама? — фыркнул собеседник с пренебрежением.

— Нету в тебе люблю к людям… нету… Все у тебя плохие. Не по-христиански это.

— А за что их любить то?

— А за что вот так — с грязью мешать? Ты же их даже не видел. Кстати, по-русски уже маленько лопочут. Рассказывают всякое о жизни своей старой. Каждая, как оказалось, не простая. Все дворянки, ежели по-нашему. А парочка так и вообще из семьей, народе наших боярских.

— Брешешь!

— Вот те крест! — перекрестился Демидов.