Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +
- Я хочу сказать... ну, скорее, нам... нашему виду...
     Момент был упущен, и, когда Одиль вернулась, об исчезнувших письмах уже все позабыли. Минут десять я размышлял о коварстве французского

языка. Одиль ушла, и мы остались одни, Лоранс и я, как это нередко случалось по вечерам в последние годы. Я дружил лишь с Кориоланом; друзья же

Лоранс стали настолько скучны, что и она это поняла и стала уставать от них, и это меня беспокоило: я знал, что Лоранс плохо переносит

одиночество, особенно теперь. Теперь, когда я видел в окно, как бульвар Распай серебрится под дождем, а слово меланхолия, всплывшее в разговоре

об Одиль, казалось, стучится во все ворота, выскакивает на неоновых вывесках Монпарнаса с какой-то обновленной энергией и блеском.
     Тем временем Лоранс устроила так называемое любовное телегнездышко: у нее вошло в привычку огораживать на ковре с помощью диванных подушек

четырехугольное пространство, которое она величала нашей "крепостью". Оттуда, приютив меня под бочком, она, подобно фее с волшебной палочкой,

правила нашими телегрезами, дирижировала своим крохотным мирком, перебегая с одного канала на другой, от сказки к репортажу; но телевидение

оставалось тем, чем и было всегда; и я быстро засыпал, едва закончив с ужином, который нам приносили из очередного нового ресторана (их Лоранс

меняла каждую неделю, и при этом всегда разыгрывалась маленькая трагедия).
     Но в этот вечер мне не сиделось на месте; телевизионная болтовня раздражала "меня больше обычного, а руки и ноги так и норовили покинуть

бархатный замок. Лоранс буквально обвилась вокруг меня.
     Знаю я эти дамские маневры: многообещающие жесты, взгляды, зовущие заняться с мадам сексом, ну и то же самое потом (не забывай меня, мой

милый); в общем, у мужчины времени на размышления не остается, а главное, ему уже трудно понять, на какой же стадии теперь ваши отношения. На

всякий случай я обнял Лоранс и поцеловал ее.
     - Ах, нет! - подала она голос. - Угомонись же! Ну ты подумал о моем отце? Что-нибудь решил?
     - Пусть будет, как ты решила. И Лоранс чмокнула меня в щеку с благодарностью.
     - Ты ведь не сердишься?
     - Нет. Быть злопамятным, по-моему, это пошло. Разгневаться я могу. Но копить злобу? Не имеет смысла.
     Я все-таки надеялся, что она извлечет из моих слов урок на будущее и, может, даже сделает выводы.
     - Как ты прав! - откликнулась Лоранс. - Отец приглашает нас обоих послезавтра к себе. Но с тобой он бы хотел поговорить отдельно. Кажется,

он хочет извиниться, а я... я буду его стеснять.
     - Очень жаль. - Я улыбался, но в общем-то был доволен: наедине мне будет легче его подначивать, отпускать на его счет всякие шуточки и

намеки, а то Лоранс уже стала потихоньку понимать, когда я балагурю.
     - К тому же, ты знаешь, он прекрасно разбирается в делах, - добавила она. - У тебя ведь будут какие-то доходы от твоего... твоих... от

твоей песни... хоть немного, но все-таки карманные деньги... - Лоранс осеклась: после ужина у ее нотариуса выражение "карманные деньги" стало

для нас запретным, во всяком случае, бестактным. Супруга нотариуса целый вечер болтала о гадостях, которые натворил ее сынок, а закончила

фразой: "Однако ежемесячно я ему выдаю столько-то карманных денег!" - эта сумма в точности соответствовала той, что я получал ежемесячно от

Лоранс. Я тотчас соскользнул под стол, чтобы подобрать, так сказать, свою салфетку - а заодно и прийти в себя, - когда ж я вынырнул, Лоранс

поняла по моей гримасе, что я с трудом подавил приступ бешеного смеха.
Быстрый переход
Мы в Instagram