Loading...
Изменить размер шрифта - +
Но ударяться в меланхолию, разыгрывать из себя разочарованного да еще устраивать из этого целый

спектакль - на такое я был не способен. Ни я ей не судья, ни она мне.
     Очевидно, я все-таки виноват. Хотя бы в глазах моего тестя, которому я всегда казался никчемным человеком; но и сам я был о себе такого же

мнения. Быть может, он считал, что в моем безропотном нежелании прославиться, стать кем-то и зарабатывать на жизнь виновата моя артистическая

натура. Если бы я занимался не музыкой, а маркетингом или какой-нибудь коммерцией, мне бы гораздо дольше удалось поддерживать ложное

представление о своей персоне: в бакалейной лавке посредственность не так бросается в глаза, как в концертном зале, - простая порядочность не

позволила мне годами стучать по клавишам или давать никому не нужные уроки сольфеджио. Уж, казалось бы, что может быть суровее испытания

совестью, но никакой горечи во мне не осталось - я лишь получил выигрыш во времени и сумел сохранить в себе вкус к жизни. Иногда я задаюсь

вопросом: что меня поддерживало - собственная сила духа (которая морально помогла мне пережить неудачи) или Лоранс (которая помогла

материально). Без сомнения, и то и другое.
     Одиль вышла за печеньем, и Лоранс, которую разговор о моей почте не особенно вдохновлял, решила переменить тему.
     - Этот костюм сидит на тебе потрясающе! - сказала она, окидывая меня взглядом с макушки до пят. - Удачно, что мы выбрали серо-голубой, а не

серо-зеленый, верно? К твоим глазам это так идет!
     Я кивнул с важным видом. Мне очень нравилось, когда она говорила "мы" по поводу моих покупок.
     "Мы" выбрали эту ткань, "мы" придумали фасон костюма, "мы" нашли подходящие рубашки, "мы" когда-то достали запонки, которые подходят ко

всем сорочкам, "мы" уже имели итальянские мокасины на любой случай, "мы" раскошелились на голубой галстук, который так хорошо сочетается с

цветом пиджака. И, черт побери, если после всего "мы" еще были недовольны, так у меня просто нет слов!.. Все эти "мы" произносились от лица

Лоранс, только неудовольствие я осмеливался выражать от своего собственного лица. И все-таки через семь лет мне удалось восстановить некоторые

чисто мужские права: я, например, сам выбирал сигареты, парикмахеров, спортивные клубы, разные безделушки и т. д. и т. д.; но что касается

одежды - и пробовать было бесполезно. Казалось, что Лоранс одновременно с молодым и пылким мужем приобрела себе большую куклу, которую нужно

было наряжать. И от этого права она никогда бы не отказалась; я уже достаточно повоевал, чтобы знать это наверняка. Так что из года в год, чаще

осенью, реже весной, мы отправлялись к "ее" портному, где она одевала меня по последней моде, по самому последнему писку, выряжала под некогда

саркастическим, а теперь равнодушным взглядом все того же портного и все той же закройщицы (впрочем, если из всех, как правило, заносчивых

поставщиков Лоранс мне пришлось бы расстаться с этими двумя, я был бы действительно глубоко опечален).
     - Почему ты переоделся? - спросила она. - Из-за Одиль? Ты думаешь, она о чем-нибудь догадывается?
     - Нет, нет... скорее, чтобы рассеять меланхолию...
     Лоранс рассмеялась:
     - Рассеять меланхолию? Звучит претенциозно!
     - Не думаю, чтобы она стала завидовать тебе, - глупо начал я. - Я хочу сказать... ну, скорее, нам... нашему виду..
Быстрый переход