— Не знаю.

Интересные дела. Я всего пару раз слышал, как лает Берни, — например, на вечеринке, после того как мы окончательно разобрались с делом Мендеса-младшего — расскажу об этом как-нибудь в другой раз, — но никогда не случалось, чтобы он лаял на деревья. Неужели это сейчас произойдет? Я приготовился слушать.

— Еще нам нужна качественная фотография Ури, — продолжил мой напарник. — Спокойно, старина! — Хоп! Не знаю, как это вышло, но я уже стоял на задних лапах, положив передние на стол.

Попо полез в карман пиджака и достал снимок. Берни взял фотографию и прилепил ее на дверцу холодильника. На ней был изображен пижон с усами ниточкой, которого мы видели на видео, — тот самый, что укладывался под приподнятую стопу Пинат. Он стоял, подняв руки в своем блестящем цилиндре.

— Ему всегда аплодируют стоя, — заметил Попо.

Вскоре мы приступили к работе. Берни — за рулем, я — на соседнем сиденье. Свернув с шоссе, мы оказались в незнакомой мне части города. Темные улочки блестели, словно прошел дождь, и нам никто не попадался на пути. Я принюхался — сухой прохладный воздух поступал из пустыни. Ночью все выглядит по-другому — например, вспышка выстрела ярче, чем днем. Я много раз видел вспышки выстрелов, только не сегодня. Стреляют далеко не всегда — это случалось лишь тогда, когда мы распутывали мои любимые дела.

— Надо же, они собираются пожениться, а этот проходимец… — бормотал Берни. Такое бывает с людьми. В их головах постоянно что-то теплится и иногда пробивается наружу. О чем говорил напарник? Проходимец — плохой человек, но кто именно, я понятия не имел. Я поерзал и положил лапу ему на колено.

Мы свернули на улицу, застроенную кирпичными домами. Одни стояли совершенно темными, в других кое-где горел свет.

— Склады, — объяснил Берни. — Сюда когда-то подвели железную дорогу, которая стала началом конца старого Запада.

Мы миновали кафе — немногочисленные посетители расположились за выставленными на улицу столиками — и остановились перед зданием, где на лестнице у входа сидели мужчина и женщина.

Теперь здесь селятся художники, или, может, они уже съезжают, а селятся битники, — не страшно: нам приходилось иметь дело и с художниками, и с битниками, и ни те ни другие не баловались с оружием.

Мы вышли из машины и приблизились к лестнице. Мужчина и женщина посмотрели на нас. У обоих были на голове ирокезы. Кто же они: художники или битники? Я не мог сообразить. Ирокезы — это индейцы. Мы знакомы с индейцами, например, с шерифом Томом Флинтом из округа Окотилло, но у него волосы почти такие, как у Берни — торчат во все стороны.

— Кого-нибудь ищете? — спросил мужчина.

— Мы-то? Ищем, — кивнул Берни.

— «Мы»?

— Чет и я.

— А Чет, как я понимаю, ваша так называемая собака?

— Я бы не стал формулировать подобным образом, — возразил мой напарник.

— Нет? — удивился мужчина. — А как бы вы сформулировали?

Я из тех псов, которым нравится любой человек, который мне встречается — даже некоторые преступники и бандиты, — но слова этого чувака показались мне против шерсти. Хотя я никогда не понимал, что значит «против шерсти», — в какую бы сторону мою шкуру ни чистили, это всегда полезно и приятно.

— Я мог бы сформулировать так, как понравилось бы вам, — продолжал Берни, — и мы бы стали навеки друзьями, но нет времени. — Он повернулся к женщине. — Мы ищем Надю Уорт.