Тиковое дерево рамки как нельзя лучше соответствовало тому, что она в него вставила – статью о капитане Уортингтоне и его портрет пятнадцатилетней давности. На тике Уолли провел свою первую ночь в Бирме. Мелони сразу его узнала, развернув газету. Самолет его сбили японцы, он чудом уцелел, но его парализовало на всю жизнь. И он был награжден медалью «Пурпурное сердце»[12]. История Уолли напоминала сюжет дешевого приключенческого фильма, но ей нравилась фотография и то место в статье, где говорилось, что Уолли – настоящий герой, родом из здешних мест, сын тех Уортингтонов, которые издавна владеют яблочной фермой «Океанские дали», что возле городка Сердечный Камень.

Статью и снимок в викторианской рамке Мелони повесила в спальне над кроватью. Лежа в темноте, она ощущала над головой согревающее душу присутствие исторической реликвии, имеющей касательство к ее жизни, и по слогам произносила фамилию героя. Да и днем с удовольствием смотрела на его портрет.

«Уор‑тинг‑тон», – громко говорила она. Другой раз плавно произносила вслух: «Океанские дали» – давно привычное название – или коротко рубила новое: «Сердечный Камень».

В предрассветных сумерках – самое неуютное время для страдающих бессонницей – Мелони шептала: «Пятнадцать лет». И уже засыпая, обращалась к первым лучам зари, скользнувшим в окно: «Ты все еще там, Солнышко?» Трудно смириться с тем, что быстротекущее время превращает людей, когда‑то дорогих и близких, в бесплотную тень.

Пятнадцать лет Гомер Бур каждый год писал и вешал на стену правила дома сидра, после того как на ней высыхала краска. Это был последний штрих, завершающий подготовку дома к приезду сезонников. Иногда он писал с юмором, иногда в спокойном, нейтральном тоне. Возможно, не самые правила, а просительная интонация Олив вызывала протест у сборщиков, и они почитали геройством их нарушать.

Правила из года в год почти не менялись. Сетка барабана должна быть чистой; нельзя напиваться в холодильной камере, еще ненароком уснешь. Уже и чертово колесо в Кейп‑Кеннете давно демонтировано, и вдоль всего побережья горит столько огней, как будто там вырос огромный город, а сборщики яблок по‑прежнему коротали вечера на жестяной крыше, напивались, иногда падали оттуда, и все это вопреки призывам Гомера. Правила, думал он, должны разъяснять, а не упрашивать.

Он пытался писать их в дружеском тоне, как бы давая добрый совет. Не пейте на крыше, особенно ночью. Столько было несчастных случаев! Пить лучше, стоя двумя ногами на земле, – так излагал он свои правила.

И каждый год к осени листок с правилами испоганивали до неузнаваемости – на нем рисовали каракули, делали заметки для памяти, зачастую неграмотные. Однажды поверх правил кто‑то написал: «Какуруза, пшанечная мука».

Прилагали к нему руку и любители соленых шуточек, добавляя собственные запреты, подчас неприличные, вроде следующих: «На крыше не трахаться. Для этого холодильная камера».

Уолли уверял, что все это проделки Роза, никто из сезонников не умел писать. Но Гомер не мог в это поверить.

Каждое лето Роз в письме Уолли спрашивал, сколько нужно сборщиков яблок.