Вот и у товарища Сталина, очевидно, появились вопросы к Василию Константиновичу. Но по своей привычке он сначала спрашивает у других их мнение, когда у самого Иосифа Виссарионовича есть хоть какие-то сомнения, или нет желания брать единоличную ответственность за непопулярное решение.

Первым на прозвучавший вопрос Сталина вызвался ответить полковник Уваров.

— Считаю, что маршал Блюхер использует для ведения наступления тактики и нормы поведения, противоречащие уставу РККА. Чтобы не получить заслуженную кару, он дожидается убытия проверяющего, а в отношении подчиненных использует служебное положение, чтобы по-простому '«закрыть им рот».

— Кто считает также? — когда полковник сел, обвел всех взглядом Сталин.

Не дождавшись иного ответа, лишь пара человек подняли руку в знак согласия с мнением Уварова, главнокомандующий посмотрел на меня.

— А какое у вас мнение, товарищ Огнев?

На мне скрестились взгляды всех присутствующих, вызвав невольную дрожь. Встав, я оправил форму, которую стал носить даже здесь, когда являлся на совещания Ставки, а не только «на передке», и ответил.

— После общения с Василием Константиновичем у меня сложилось впечатление о нем, как о «дирижере». Он любит отдавать приказы, после чего строго следить за их выполнением и подправляет, когда считает, что ситуация требует его вмешательства. Человек довольно авторитарный, на фронте его уважают и побаиваются. Касательно его нежелания начинать активные боевые действия во время нахождения в штабе представителя Ставки… — я сделал глубокий вздох, как перед прыжком в воду. — Прошу отметить, что это лишь мое мнение. Считаю, что маршал Блюхер не хочет «делиться славой». Чтобы после успешного наступления не было ни у кого соблазна «приписать» себе победу, или «разделить ее» с ним. Насколько верно мое суждение — не берусь утверждать. Насчет нарушения устава, какое предположение высказал полковник Уваров, — я скосился на означенного полковника, — в нем есть смысл. Вот только, устав нарушают и на западном фронте. И причина банальна — текущий устав не соответствует этой войне. Следовать беспрекословно ему — очень часто терять бессмысленно красноармейцев, так и не достигнув результата. Потому нас и отправляют на фронт. Чтобы мы смогли увидеть, почему старый устав «не работает», и какие правки требуются, чтобы он «шел в ногу со временем» и стал опорой бойца и командира, а не гирями на их ногах.

При этих моих словах Уваров скис, словно лимон откусил. Неужели он как раз и является сторонником устава? И Василий Константинович это заметил, потому и затянул с атакой? Сомневаюсь, что он переживал, будто полковник отожмет у него часть славы. У Уварова нет той медийной, как говорили в моем прошлом мире, известности, нет и ресурса, чтобы подать свою версию «принесшего победу», как у меня. Интересно получается… Вон, и товарищ Сталин заметил мимолетную гримасу на лице полковника.

— Еще есть мнения? — спросил Иосиф Виссарионович, когда я сел обратно на стул.

Больше никто высказаться не спешил, а сам Сталин никого, как меня, специально говорить не заставлял. Завершив на этом обсуждение маршала Блюхера, Иосиф Виссарионович вернулся к теме северного фронта.