– Я сказал им, что вам можно верить, – сообщил мне Янг. – Если окажется, что я ошибся, я убью вас.

 Он холодным твердым взглядом пристально взглянул мне в глаза. Я выслушал его слова, которые в иных обстоятельствах принял бы за дурную шутку, и понял, что он имел в виду именно то, что сказал.

 – Отлично, – ответил я. В глазах Янга промелькнул отблеск эмоций, которые я не смог понять.

 – Садитесь, пожалуйста, – предложила Ольга Ивановна, указав мне на глубокое мягкое кресло у противоположной стены. – Садитесь туда.

 В ее английском слышался сильный русский акцент, но то, что она вообще могла говорить по-английски, привело меня в смущение. Я пересек комнату и сел на предложенное место, отлично понимая, что они заранее решили, где я должен сидеть, чтобы не дать мне возможности убежать прежде, чем мне позволят уйти. Из глубокого кресла мне было бы так же трудно выбраться, как из тюремной камеры. Подняв глаза, я увидел рядом с собой Йена, прищурился и улыбнулся ему.

 – И что вы обо всем этом думаете? – спросил он.

 – Хочу узнать, для чего мы здесь.

 – Вы не боитесь... – Это был полувопрос, полуутверждение.

 – Нет, – ответил я. – А вот они боятся.

 Он окинул стремительным взглядом шестерых русских и вновь склонился ко мне.

 – Похоже, вы не совсем дурак, – усмехнулся он.

 Суровый молодой человек – единственный, кто оставался на ногах, что-то нетерпеливо сказал Йену. Тот кивнул, неторопливо смерил взглядом сначала сурового, потом – в который раз – меня, глубоко вздохнул и сообщил, будто снабжал меня смертельно опасной информацией:

 – Это Борис Дмитриевич Телятников.

 Суровый молодой человек вздернул подбородок с таким видом, будто узнать его имя было великой честью.

 – Борис Дмитриевич выступал за русскую команду на международных соревнованиях, которые проходили в Англии в сентябре, – продолжал Янг.

 Услышав это, я чуть не вскочил, но стоило мне напрячься, как на лицах всех наблюдателей появилась тревога. Борис Дмитриевич отступил на шаг.

 Я вновь откинулся в кресле, стараясь выглядеть как можно спокойнее, и атмосфера настороженного доверия начала понемногу восстанавливаться.

 – Скажите ему, пожалуйста, что я в восторге от встречи с ним.

 Судя по внешнему виду, о Борисе Дмитриевиче Телятникове нельзя было сказать то же самое, но ведь это они пригласили меня, а не я их. Я счел про себя, что если бы они совершенно не хотели меня видеть, то не стали бы подвергаться такому риску.

 Ольга Ивановна принесла два жестких деревянных стула и поставила их примерно в четырех футах от меня. Образовался треугольник. Напротив меня сел Борис Дмитриевич, а чуть сбоку – Янг. Во время этой процедуры я осмотрел комнату. Большую часть стен занимали полки с книгами, в оставшихся промежутках стояли буфеты. Широкое единственное окно было закрыто плотными шторами кремового цвета. Чисто выметенный паркетный пол был темным и рассохшимся. Обстановку комнаты составляли стол, старый диван, покрытый ковриком, несколько неудобных деревянных стульев и глубокое кресло, в котором я сидел. Вся мебель, кроме стульев, занятых Борисом Дмитриевичем и Янгом, стояла вдоль стен, рядом с книжными палками и буфетами, оставляя середину свободной. В комнате не было никаких украшений, подушек или растений. Ничего дорогого, вызывающего или легкомысленного. Все вещи были старыми и производили убогое впечатление, но это не было настоящей бедностью. Комната принадлежала людям, которые жили так, потому что это их устраивало, а не потому, что они не имели возможности жить по-другому.