– Подонок! – передразнил его писклявым голосом седовласый мужчина и расхохотался опять. – И это всё, на что ты способен? – Он держал в руках разводной ключ и наклонился к нему: – Кстати, когда ты нашёл Алисию там, в лесу, она же была ещё жива, правда, Джиджи? Это же ты нашёл её первым, мой мальчик? Не отлынивай, я всё видел. – Он погладил его по щеке. – Мне всегда было интересно, где эта грань между желанием трахнуть и пожалеть. Ты же хотел спасти её, правда? Но не получилось, – он скривил губы, – а жаль. Она была ещё жива, когда ты хотел ей помочь. Может, это ты убил её, а, Джиджи? Может, это под тобой она умерла? Испустила последний дух, так сказать. Так чем же ты лучше меня?

Он гладил его ключом по щеке. От ключа пахло смертью и кровью, маминой кровью.

– Кстати, как тебе твой первый опыт? Она же была твоей первой? Я оставил её тебе. Надеюсь, ты оценил мой подарок. Конечно, – улыбался он, наклонившись так близко, что Элиот чувствовал его дыхание, видел вплотную его лицо, – ты же с ней был два часа. Ты весь в меня, Джиджи, весь в своего отца!

Вся ненависть, что копилась в нём все эти годы, поднялась и выплеснулась наружу. Элиот ударил его головой по наглой раскрасневшейся роже, из носа Хансона пошла кровь. Стул, что ещё секунду назад сковывал его руки, разлетелся на части. Он набросился на отца и повалил его на пол.

Он бил и бил, не переставая, насколько хватало сил, пока предсмертные хрипы не прекратились, а Хансон не перестал дышать. Он нащупал на полу гаечный ключ и стал лупить им его по лицу, так что через десять минут от лица ничего не осталось.

Элиот стоял над убитым телом и не мог ничего понять. Комната двоилась в глазах, как и камин, как и шкаф, как и стол у окна. На столе – включённый компьютер:

«Файлы загрузятся через 20 часов».

Рядом с запуском кнопка отмены.

Он нажал на неё.

Красный ползунок остановил медленный ход. Элиот смотрел на неподвижное тело, на месиво вместо лица – он хотел, чтобы этот мерзавец исчез насовсем, чтобы на этой земле не осталось от него даже праха.

На столе – утренняя газета. Элиот взял её и пошёл к огню. Бросил в камин фото несчастного Рони – он хотел сжечь и тетрадь, но забыл её где-то в машине.

Пепел падал с газеты на пол. Он смотрел, как разгорался ковёр, как смог от огня поднимался выше, как кричал пожарный датчик – он снёс его кочергой, тот отлетел на пол и пищал уже рядом с телом. Он разбросал горящие поленья по комнате, смотря, как чёрно-красные угли занимают пожаром всю площадь, огонь подбирался к телу. Элиоту было нечем дышать, но это ему не мешало смотреть, как сгорает зло.

Телефон зазвонил в дальнем углу.

Он прошёл к нему через дым и снял горячую трубку.

– У вас сработала пожарная сигнализация, сэр.

– Прошу прощения, это я закурил.

Он не отрывал взгляда от тела, которое уже пожирал огонь, и сам едва сдерживал кашель.

– Не советуем курить дома, сэр, это небезопасно.

Элиот положил трубку. Он не спешил уходить, ему нужно было увидеть, как этот мерзавец исчезнет, как он догорит до конца.

Он стоял уже долго, гораздо дольше, чем мог простоять, и бросал, и бросал горящие угли на уже полыхавшее тело. Огонь пылал и слепил, не давая больше смотреть. Элиот зажмурил глаза, покачнулся и, с трудом устояв, поплёлся к двери. Кашель разрывал его лёгкие, больно ударяя по рёбрам, он не видел уже ничего и не почувствовал, как упал.

– Как он? – послышалось откуда-то издали.

Элиот открыл глаза. Он всё ещё в больничной палате, только, кажется, немного другой.

– Мне надо к нему, – раздались незнакомые голоса.