Это был сержант Рейли.

– Он, похоже, пролежал здесь со вчерашнего дня, я не видел его с похорон, прошло уже около суток. Элиот, вы слышите меня?

Он открыл глаза.

– Слава богу, – выдохнул полицейский.

Рейли взял его на руки и понёс.

Как легко он его нёс, думал Элиот, а ведь с виду совсем не силач.

Он прижался к нему, как ребёнок к матери, обнял его за шею и задрожал сильной, нарастающей дрожью. Тяжёлый лес мчался перед глазами, тяжёлыми ветвями преграждая им путь – сержант отодвигал их собой и всё повторял:

– Всё будет хорошо.

Как тяжело было голове, как больно было всему телу, будто его избили, а не вытащили из болота. Всё кучнее становился лес, всё темнее казалось небо, густой мрак, опускаясь на ветви, забирал с собой всё вокруг.

Беспросветная темнота.

Рейли нёс его, спотыкаясь, тот укачивался, словно ребёнок, постепенно падая в сон.

* * *

Он метался по комнате в поисках брюк и рубашки.

Через сорок минут уже стоял у отдела полиции, ещё через десять – перед самим офицером. Тот записывал что-то и жевал, записывал и ронял крошки на брюхо, отряхивал и снова продолжал заполнять.

– Я слушаю, слушаю, – поднял он на него безучастный взгляд.

– Меня шантажируют, – еле выговорил Элиот.

– Кто? С вас требуют деньги?

– Нет, – сказал он, – да, но это неважно…

– А что тогда?

Элиот молчал. Если он расскажет им всё, они его только спугнут.

Офицер смотрел на него, и он смотрел на офицера.

– Ничего, – сказал Элиот, – извините.

Полицейский достал зубочистку и стал ковырять ею в зубах.

– Послушайте, у нас сейчас завал, но вы можете написать заявление в любое удобное для вас время, и мы его обязательно примем.

Его толстые щёки набиты едой, уголки тонких губ – хлебной крошкой, глаза полны пустоты, ему всё равно.

Элиот вышел из участка, солнце слепило глаза – не разглядеть ничего.

В кармане заголосил мобильный.

Номер не определён.

Элиот нажал на отбой.

Через минуту телефон завибрировал снова, потом опять и опять, пока Элиот не нажал на зелёную трубку.

– Полиция тебе не поможет, – услышал он тот же голос, – их дело – ловить убийц, а не помогать им, ведь так?

Перед глазами ненавистные фото, тело несчастной, прикованное к кровати, на ней кровоподтёки и синяки, лицо почти не тронуто, потому что почти не видно, она склонила голову вниз.

– Правда, она хороша? – смеялся голос.

Элиот беззвучно кричал.

Смех на том конце оборвался гудками.

Элиот сел на скамейку, до машины дойти десять шагов, но сил не было никаких. Солнце пекло до тошноты, он хотел забыть эти фото, он хотел не помнить о них. Его сейчас вырвет. Он перегнулся через скамейку – его стошнило в мусорный бак.

* * *

Он проснулся от воя сирен; за окнами вечер и проблесковые маячки. На лбу – почти высохшее полотенце. Он в одних трусах и под одеялом, это Рейли принёс его вчера.

За полицейскими красно-синими пошли бело-красные маячки.

«Скорая», – понял Элиот и протёр глаза.

Он смотрел в окно и не мог понять, что происходит. Полоумное лицо того психа опять всплыло в болезненной памяти. Зачем тот его спас, если перед этим убил Алисию?

Элиот надел штаны, накинул рубашку, вдел босые ноги в ботинки и вышел во двор.

На пороге – утренняя газета. Чёртовы репортёры не пожалели никого.