– Ты бы предпочла, чтобы я не пил? Неожиданная мысль для мужчины, привыкшего коротать время за всевозможными пирушками. Его друзья удивились бы, услышав, что он согласен отказаться от спиртного.

– В этом нет необходимости, – тихо пробормотала Трикси. – Я хочу сказать… я уверена, что мне не о чем беспокоиться. – Она виновато улыбнулась. – Немножко забыться не помешает.

– Забудемся вместе? – преложил он, протягивая ей бутылку.

– Не сейчас.

Паша Дюра ей не муж, так что сравнение было нелепым. Словно прочитав ее мысли, Паша сказал с улыбкой:

– Обещаю вести себя хорошо.

И он сдержал обещание, оставаясь истинным джентльменом, несмотря на количество опустошенных бутылок. С природным обаянием он вел с Трикси непринужденную беседу, развлекая ее рассказами о своей семье и скорректированными историями из собственной жизни. Он и ей задавал вопросы, но они не были сугубо личными или нескромными.

Когда, быстро пообедав на почтовой станции, они снова вернулись в экипаж, Трикси, удивленная его умением держать себя в руках и врожденной галантностью, заметила:

– Ты великолепно воспитан. Можно даже подумать, что женщины тебя не интересуют.

Их разговор за едой и в карете носил непринужденный светский характер, был вежливым и безупречно учтивым.

– Я просто считаю часы, дорогая. Знаю, что ты спешишь. А я могу подождать.

– Вот уж не думала, что распутные личности способны себя контролировать, – обронила она.

Раскинувшись перед ней на подушках, с небрежно повязанным галстуком, спутанными темными волосами и томным взглядом, Паша был просто неотразим.

– Этот распутник способен.

– Я заметила.

– Не хочешь ли где нибудь остановиться? Я сгораю от желания. – Он посмотрел на нее в упор и увидел, что она колеблется.

– Не могу, – произнесла она наконец.

Паша знал, что ей не терпится поскорее оказаться дома.

– Мы могли бы устроиться здесь, – настаивал он, уловив в ее тоне нотки вожделения.

– Здесь? – повторила Трикси с изумлением.

– Да, здесь. До Кале еще десять часов езды.

– Десять часов… – Она осеклась, обдав его горячим дыханием.

– Никто нас не побеспокоит, если я опущу шторки.

Она ощутила зов похоти, словно осознанная ею восхитительная возможность мгновенно проникла и в охваченную волнением плоть.

– Никто?

– Ни одна душа. – Он протянул руку к шторке, и свет солнца исчез.

Трепет предвкушения разогревал ее чувства, отзываясь между ног пульсирующей дрожью, усиливающейся по мере того, как в экипаже становилось темнее.

– Нас не побеспокоят даже на следующей почтовой станции?

– Даже там.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно, – подтвердил Паша. Его слуги были хорошо вышколены. – Хочешь выпить немного вина?

– Думаю, не стоит.

По тому, как натянулись его брюки из тонкой шерстяной ткани, она безошибочно распознала признаки его возбуждения.

Перехватив ее взгляд, Паша спросил:

– Тогда, быть может, что то другое?

– Если не возражаешь, – прошептала она, потрясенная силой охватившего ее вожделения.

– Господи, конечно, нет. Я мечтал об этом весь день. – Он отставил бутылку, обхватил Трикси за талию и усадил к себе на колени. – Я думал, ты и не вспомнишь об этом. – Разыгрывая джентльмена, он на самом деле едва сдерживал внутренний пожар. – В таком случае, – прошептал он у ее уха, обдав теплом своего дыхания, – давай расстегнем платье.

Он вынул из петельки первую перламутровую пуговку, и Трикси вздрогнула, не в силах сопротивляться могучему зову похоти.