|
И это главное. Священник сказал нам, что даже лучше, что он пожил некоторое время и мы только потом потеряли его; хуже если бы его вообще не было. Я не знаю. Невозможно так сильно страдать по тому, чего ты не почувствовал во плоти. – Алан сжал кулаки. – Томми стал для нас живым человеком, малышом, который может схватить вас за палец и улыбнуться, и даже захохотать, когда вы его пощекочете. Когда все это есть, когда вы любите своего младенца и надеетесь на то, что он будет жить, и все это продолжается в течение трех месяцев – восьмидесяти восьми дней, – а затем этот человечек удаляется от вас, и вы читаете по глазам, что жизнь покидает его... Это жестоко – Джинни не заслужила этого. Что‑то внутри у нее умерло вместе с Томми и уже никогда не возродится вновь. Она...
Запнувшись на полуслове, Алан откинулся на спинку кресла. Сильвия ждала, что он продолжит свой рассказ, желая понять, что же дальше произошло с их супружеской жизнью. – Мне не следует говорить о ней, – наконец произнес он. – Но тот факт, что я не могу говорить с Джинни о том... о том, что случилось со мной... Я не могу говорить об этом ни с кем из врачей, потому что знаю – они посоветуют мне сходить... – К психиатру. – Совершенно верно. Так что извините меня за то, что я так много говорю, но все это так долго копилось во мне. – Я рада была помочь вам. Алан впился в нее взглядом. – Но вы‑то верите мне? С минуту Сильвия колебалась, смущенная прямолинейностью его вопроса. – Право, не знаю. Я верю в вас, как в человека, но то, что вы рассказали мне, настолько... – Да. Я понимаю, что вы имеете в виду. Я и сам не сразу смог принять это, хотя исцеление и происходило у меня на глазах. Но теперь, когда я обладаю этой силой и научился пользоваться ею, это просто... – Он развел руками. – Это просто поразительно! Сильвия вглядывалась в его лицо, почти физически ощущая всю силу энтузиазма этого человека. – Я могу объяснить вам, что я чувствую, обладая этой невероятной силой. Медицина по большей части старается только выиграть время, оттягивая неизбежное. Я же способен делать нечто совершенно иное! – Вы всегда умели лечить, – возразила Сильвия. – Вы не должны недооценивать себя. – Почему же? Раньше я был похож на человека, пытающегося переплыть Ла‑Манш со связанными за спиной руками. Боже! Как много я мог бы сделать – сколько жизней... Он смотрел на нее каким‑то отсутствующим взглядом, взглядом человека, оказавшегося в каком‑то непонятном ему мире. И Сильвии это было приятно. Она рассердилась, когда он стал принижать прежнего Алана – Алана тех времен, когда еще не была обретена целительная сила. – В вас всегда присутствовало нечто особое! – сказала она, когда его взгляд вновь наполнился жизнью. – Вы никогда не подавляли в себе чувства жалости и сострадания. Я и сейчас помню, как впервые увидела вас с Джеффи и сразу же сказала, что вы единственный врач, который не дал мне почувствовать, что я надоедаю ему своими вопросами. – Прекрасно. Тогда разрешите и мне задать вам один вопрос. – Задавайте. – Под его пристальным взглядом она стала чувствовать себя несколько неловко. – Насчет Джеффи. Сильвия поняла, к чему он клонит, и испугалась. – Что насчет Джеффи? – Я думал о нем с того самого момента, как убедился, что действительно обладаю целительной силой. Но я не знал, как сказать вам об этом. А вы больше не приводили его ко мне с того самого вечера, когда у него заболел животик. Не мог же я просто постучаться к вам в дверь. – У Алана было такое чувство, что он не находит нужных слов. |
