-  Для мужчины, - флегматично уточнил Габриель.

    -  Зато она, говорят, высокая для женщины.

    -  Вот беда-то будет! - ухмыльнулся Гастон. - Настоящая трагедия.

    -  Ну, насчет трагедии ты малость загнул. Однако…

    -  Однако в постели с высокими женщинами ты чувствуешь себя не очень уверенно, - закончил его мысль д’Альбре. - Что за глупости! Право, не понимаю: какая, собственно, разница, кто выше? Лично меня это никогда не волновало.

    Филипп смерил взглядом долговязую фигуру кузена и хмыкнул:

    -  Ясное дело! Вряд ли тебе доводилось заниматься любовью с семифутовыми красотками.

    Гастон хохотнул.

    -  Твоя правда, - сдался он. - Об этом я как-то не подумал. По-видимому, не суждено мне узнать, каково это - трахать бабу, что выше тебя.

    Филипп брезгливо фыркнул. Несмотря на свой большой опыт по этой части (а может, и благодаря ему), он всячески избегал вульгарных выражений, когда речь шла о женщинах, и без особого восторга выслушивал их из чужих уст.

    Симон, который все это время сидел на подоконнике, размахивая ногами и что-то мурлыча себе под нос, вдруг проявил живейший интерес к их разговору.

    -  А что? - спросил он у Филиппа. - Ты собираешься переспать с Маргаритой?

    Филипп ничего не ответил и лишь лязгнул зубами, пораженный нелепостью вопроса.

    Гастон в изумлении уставился на Симона.

    -  Подумать только… - сокрушенно пробормотал он. - Хотя я знаю тебя с пеленок, порой у меня создается впечатление, что ты строишь из себя идиота. Нет-нет, я уверен, что это не так, но впечатление, однако, создается. Не стану говорить за других, но лично для меня нет ничего удивительного, что Амелина погуливает на стороне. Еще бы! C таким-то мужем…

    Симон покраснел от смущения.

    -  Ты меня обижаешь, Гастон. Ну, не догадался я, ладно. Как-то не думал об этом раньше.

    -  А что здесь думать, скажи на милость? Прежде всего, Филипп собирается жениться на Маргарите, и потом… Да что и говорить! Это же так безусловно, как те слюнки, которые текут у тебя при мысли о вкусной еде. Разве не ясно, что коль скоро такой отъявленный бабник, как наш Филипп, заявился в гости к такой очаровательной шлюшке, как Маргарита, то без палок-тыкалок между ними никак не обойдется.

    -  Ты бы заткнулся, дружище, - вежливо посоветовал ему Филипп. - А то тебя слушать противно.

    Гастон тряхнул головой.

    -  Чертова твоя деликатность! Просто уму непостижимо, как в тебе только уживаются ханжа и распутник.

    Филипп хотел было ответить, что распущенность распущенности рознь и что разборчивость в выражениях еще не ханжество, но как раз в это мгновение дверь передней отворилась и в гостиную заглянул его паж д’Обиак - светловолосый паренек тринадцати лет с вечно улыбающимся лицом и легкомысленным взглядом бархатных глаз.

    -  Монсеньор…

    -  Ты неисправим, Марио! - раздраженно перебил его Филипп. - Пора уже научиться стучать в дверь.

    -  Ой, простите, монсеньор, - извиняющимся тоном произнес паж, тщетно пытаясь изобразить глубокое раскаяние, которое вряд ли испытывал на самом деле. - Совсем из головы вылетело.

    -  Это не удивительно, - прокомментировал Гастон. - У тебя, парень, только ветер в голове и гуляет.