— Это ты, именно ты испортил жизнь Антонио?! Ты — тот, кто планомерно превращал ее в ад? Для того чтобы он возненавидел все и сам захотел разделаться с этим миром?!

— Да.

— Ты сделал донором его мать и выпил из нее, постепенно, капля за каплей всю кровь — чтобы он видел, как она медленно угасает и мучается?

— Да.

— И ты убил его отца…

— Что мне оставалось делать? Он собирался уничтожить чертежи — я даже его зауважал, он был смелым или упертым, что одно и то же…

— И ты сделал наркоманкой его девушку.

— Нет. Это сделал Себастьян… Впрочем, не важно. Да, он сделал ее наркоманкой, и его — почти уже тоже.

— Ты монстр.

— Я говорил тебе об этом не раз!

— Ты врал… постоянно.

Это дежавю… Она ведь уже видела такое. На песке арены, там, где убивают быков. Она вонзила воображаемый клинок в лоб этого мальчика. Она убила его. И он, вот так же лежал на боку, не двигаясь, с лицом, закрытым волосами…

— Это говоришь ты?! Ты, которая просила обратить тебя?!! Почему ты не думала о нем, когда умоляла меня это сделать?

— Я думала, ты поможешь…

— Вчера, я освободил твоих друзей от долга.

— Вот спасибо, — прошипела она, злобно прищурившись, — а кого поставил вместо них на счетчик?!

— Юлия…

— Что тебе нужно?!

— Ты хотела узнать, как я стал таким — помнишь?

— Мне плевать… — Бросает она ему в лицо, непроизвольно радуясь грубой вульгарности, послышавшейся в ее словах. И снова падает на колени рядом с неподвижным телом Антонио.

— Оставь его!

В голосе Карлоса звучит приказ, не поддающийся обсуждению.

— Оставь… Он придет в себя достаточно скоро. Нам как раз хватит времени для того…

— Для чего?!

— Оставь его и слушай!!!

Это дикая ситуация. Ничего более дикого невозможно себе вообразить. Антонио лежит на полу без признаков жизни. А Юлия покорно садится на то самое кресло у камина, где так любит сидеть он, когда она кладет ему голову на колени. И зачем-то опять слушает голос, хотя должна была бы… Должна была бы — что?

Дон Карлос наливает себе вина. Пренебрежительно перешагнув через тело, валяющееся посреди комнаты, подходит к окну. Садится на подоконник и начинает говорить, обращая взгляд то на грозовое небо, то на Юлию, красным комком сжавшуюся на краю кресла.

— Моя семья была связана с этой историей изначально… Насмешка судьбы? Или рок — назови сама, как хочешь. Так вот, семья была довольно состоятельной и знатной. Мы жили в Реусе. Отец занимался торговлей и немного вкладывал в промышленность… Впрочем, это не так важно. Когда я родился, мать моя умерла, и так вышло, что меня выкормила эта женщина… Потому что тогда, она кормила Антонио, и все равно все боялись, что молоко пропадет без толку. Ведь он мог умереть в любой день — как умирали все их дети до этого…

Юлия вспомнила влажную духоту в парке Гуэль. Больное горло, три шестерки на желтой стене. И взгляд голубых глаз, устремленный в небо… и откровения, принятые ею за страшные сказки.

— …возможно, с ее молоком в меня с самых первых дней жизни вошла любовь к нему… и страх за него. И стремление быть с ним и помогать ему во всем… А может быть, то дьявольское, что появилось в этой женщине после ее поступка, передалось мне… скорее всего.