— Прекратить стрельбу! — вдруг приказал Контуженный.

Он довольно хмыкнул, когда мы с Максом единовременно отпрянули от проклятого оружия, шумно вздыхая с облегчением.

— Значит так, бесожопые. Вы уже прочувствовали, что такое стрельба, и даже чуть не сожгли к Пробоине ствол. И что вам стоит наконец понять?

Пытаясь отдышаться, мы с Максом беспомощно переглянулись. Чего там можно было понять, когда скачешь на этой дуре, как на обезумевшем «снежке».

— А понять вам надо, что в работе пулеметного расчета на семьдесят процентов приходится удержание орудия и его выверка. Двадцать процентов — это у нас подготовка позиции. Ну, и десять процентов — понимание чего? — Контуженный снова поднял палец, пытаясь донести важность своей лекции.

— Чего? — выдохнул Сапронов.

— Понимание баллистики. Пулеметный расчет считается умелым, когда всю серию выстрелов от первого до последнего, они укладывают в фигуру.

Его палец уткнулся в далекие мишени. Я чуть не проглотил свой язык, то ли от возмущения, то ли от растерянности… Просто вспомнил, как трясло Сапронова, и как я сам скакал на этой дуре.

Уложить? В фигуру⁈

— Есть много разных упражнений. Например, ростовая мишень — это одиночка-смертник в атаке. Группа ростовых мишеней — это отделение в атаке, — Контуженный перечислял без пауз, чуть закатив глаза, будто где-то под черепной коробкой у него была шпаргалка, — Одиночная грудная мишень у нас… у вас, то есть… разведчик противника или вражеский снайпер. Это все ваши основные противники, если мы говорим о людях.

— А если твари? — вырвалось у меня.

— А если брать тварей, — он указал ладонью в дальнюю бетонную коробку, — то вы гасите чисто в пролом вертуна. А что выживет, то добивается стрелками. Поняли?

— Так точно, — отозвался я, потряхивая левой кистью, которая уже болела от интенсивной крутки.

Да уж, Луну мою налево, так рука не уставала даже в одинокие юные годы, когда я лишь фантазировал о ласках кудрявой рыженькой Катеньки.

— Вот и отлично. А сейчас мы сразу подготовим следующую ленту…

Контуженный, не слушая нашего разочарованного вздоха, присел рядом на одно колено и ловко начал выдергивать патроны из звеньев, с одной лишь ему известной очередностью.

— Сейчас у вас обрывки лент по десять патронов. Сапронов, твоя задача — удерживать эту очередь, чтобы тебя не шкивало из стороны в сторону. А ты, Центров, крутишь их в едином темпе, а про себя считаешь парами.

Он показывал мне пальцы, дублируя все свои объяснения.

— Два, четыре, шесть, восемь, смена. Понял? — он ещё раз показал пальцами, — Учитесь работать очередями по десять.

Очередь по десять… Именно столько требовалось на поражение одиночной фигуры, и именно такая очередь была наиболее оптимальна, со слов сержанта.

С его же слов мышцы не успевали забиться, а глаз замылиться. Можно было корректировать огонь по трассерам, и, если надо, сразу смещаться по флангу, поражая противника, если тот дернется в сторону и начнет убегать.

— А он от вас драпать должен так, чтоб пятки, как Луны на небе, сверкали! Десять выстрелов — это полторы секунды, ну максимум две.

Получалось, что примерно столько же времени требовалось, чтоб среагировать на первый выстрел. То есть, упасть или побежать.

— Если я упал, работаете уже второй очередью, осмыслив, а надо ли расходовать на такого труса боеприпасы?

— Есть работать второй очередью…

— А если я побежал? — он хмыкнул, снова подловив нас на незнании матчасти, — А если побежал, то, значит, лупите с поправками на ход. Потом мы с вами постреляем еще короткими по пять и восемь патронов, но это уже когда Сапронов приноровится пулемет нормально держать.