Несколько стремительных шагов, и он толкнул её в спину. Колдунья издала вопль, от которой в нескольких избах повалилась мебель, а окна, не будь они закрыты ставнями, непременно вылетели бы. Руки Старца влипли в марево, были отморожены, но всё же, в то мгновенье, когда громада снежной колдуньи уже вываливалась через борт, он смог оторваться от нёё, шагнул к рулю – снизу раздался грохот – то снежная колдунья врезалась в землю (крестьяне той деревушки и поныне хранят, и показывают как главную свою достопримечательность, десятиметровую воронку от её падения). Дубрав намеревался повернуть корабль вверх, подальше от земли, но наперерез ему, вырвавшись из парусов бросилось несколько сияющих неверным синеватым оттенков метровых черепов – ему пришлось шептать ещё заклятья, и только тогда черепа вернулись назад.

Драгоценные мгновенья были утеряны – колдунья уже опомнилась и теперь была разъярена больше прежнего. Она выскочила и завывающей громадой бросилась к одну их спускающихся с корабля вихрей. Она не карабкалась по нему как старец – она вметнулась в его ледяную плоть, и по стремительному, утолщению можно было видеть, как она несётся по нему вверх. Она вырвалась из глубин палубы прямо за спиной Дубрава, и как раз в то мгновенье, когда он добрался–таки до руля, и, дёрнув торчавший рядом с ним рычаг, направил корабль под значительным углом вверх.

Здесь, кстати у читателя может возникнуть некоторое недоумение – зачем это колдунье пользоваться какими–то рычаги иль рулём, когда она и без этого могла летать в ветровых тучах. Так вот: весь этот корабль был устроен по предложению Кощея, который вообще был склонен ко всякой технократии – подарком это не было, потому что в обмен ведьма вручила ему два десятка подвластный ей демонов среднего ранга. Ей хотелось показаться на празднике в каком–нибудь необычайном, производящем впечатление образы – вот и выбрала она такую «карету» – а теперь поплатилась…

Когда Дубрав дёрнул рычаг вверх, палуба неожиданно накренилась; колдунью дёрнуло назад, но и старец не мог ухватиться за руль, потому что руки его были совершенно отморожены, он заскользил вниз, и… ударился, спиной удержался на мачте – в нескольких метрах от него висела, зло ухмылялась своим, веющим снежинками ликом, Снежная колдунья:

– А ты оказался порезвее, нежели я думала; порезвее, нежели можно было ожидать от твоей старости. Ну ничего – теперь то уже всё кончено…

Но колдунья ошибалась: те ветры, которые выбивались и из неё и из паруса, которые так били, леденили измученного старца, сослужили–таки Дубраву службу: старец уже не мог двигать руками, не мог достать ничего из карманов, и сам ветрило разрывал одёжду, ворошил карманы – там было пусто, всё ушло на предыдущие стычки. Но вот с треском лопнул последний, потайной карман – оттуда вырвалась россыпь благоухающих, свежих, лепестков подснежников; они сложились в хоровод и пали прямо в клокочущую пасть Снежной колдуньи…

И как же она тут заорала! От этого вопля все избы в деревеньке передёрнулись, затрещали, меж тем как корабль поднялся уже на целых полверсты. От этого вопля Дубрав сразу же перестал что–либо слышать, и в могучем вихре его оторвало от мачты, стремительно, словно снежинку, понесло куда–то… Потом он понял, что летит вверх, а Снежная колдунья, мечется рядом, всё вопит, жаждет избавиться от этого непереносимого ей весеннего жжения…

Вокруг клубились снеговые увалы, но вот они разошлись, и открылась бесконечная глубина звёздных небес, и были они не такими, какими с земли представлялись, но успокоёнными и нежными, и полноликая Луна плыла в светлой своей печали, и взирала огромными, дивно–серебристыми очами на происходящее внизу.