Тогда Ярослав откинул в сторону шест, бросился к куриной лапище–колонне – и, не смотря на то, что фигура его клубилась по крайней мере метра в три высотою, не смог обхватить даже и незначительной её части. Да – силищи у Ярославы были огромные, но всё же недостаточные, чтобы вырвать эти, вросшие в землю, живые колонны – с титаническим усилием он дёрнул и изба слегка пошатнулась, раздались наполненные яростью и ужасом выкрики:

– А–а! Так вот что он задумал! Он избу выдрать хочет! Караул! Да хватайте же его! Бейте!..

Какие–то отчаянные, похожие на громадных, красноглазых ежей создания бросились на Ярослава, но он успел от них увернуться, и они со всего налёта впились своими полуметровыми, прочнейшими иглами в лапу–колонну. Произошло то, чего не мог сделать Ярослав – лапа была пробита, и плотным потоком брызнула из неё густо–чёрная, ядовитая, с шипеньем вгрызающаяся в землю кровь. Лапа избы сильно вздрогнула, и от её рывка разбежались по земле широкие, смрадным дымом бьющие трещины .

Как раз в это время, Оля, видя перед собой раскалённые, смерть сулящие длани, говорила негромким голосом:

– Нет – я пойду первой… А он пускай спит…

– Да – Её так её! Скорее! Уже в желудках урчит!..

Девушка прикусила нижнюю губу, пламень ещё ближе придвинулся к ней – вот сейчас должен был впиться в лицо, но тут изба передёрнулась и… язык пламени пронесся над Олиной головой, и уже без всякого порядка стал впиваться и в чудищ и в стены – разрослась плотная, невыносимая гарь.

Стены сильно вздрогнули, сначала разрослись до размеров небывалых, а потом сильнейшим рывком, в одно мгновенье сжались до размеров едва ли не первоначальных, так что все обожённые, пылающие, вопящие, мечущиеся чудища, были сбиты со всех тех многочисленных конечностей, на которых они передвигались – они полетели, столкнулись над Олиной головой, и так сильно было это столкновение, что они, оттолкнувшись друг от друга, словно мячики, отскочили обратно к стенам, и, словно тараны пробили их во многих местах. 

В густых клубах дыма, можно было различить мечущиеся, воющие фигуры – они снова сшибались, приняв друг друга за врагов, сцеплялись в борьбе, или жалобы вопили; те, кто добирался до проёмов вываливался наружу.

Из всех чудищ, одна Яга не растерялась – во всяком случае не металась, но шагнула к печи, и, положив на неё свои уродливые ручищи, шипела какое–то заклятье – пыталась успокоить – но какой там! – после того, как чудища пробили стены, избу уже ничто не могло успокоить – она, судорожно дрожа, смогла вырвать лапы, и теперь то разрастаясь, то увеличиваясь, делала неверные шаги, вот–вот грозила рухнуть – внутри всё ходуном ходило; останки посуды перелетали то в одну, то в другую

Теперь Оля решила, что уже пора будить любимого, и шептала ему:

– Алёшенька, ты проснись, пожалуйста. Что же ты – не слышишь меня?..

А Алёша в это время уже находился в каменных лапах подземного властелина; и уже слышал о своей участи, знал, что скоро окажется на Стеклянном поле, и он, пылая, кричал, жаждал высвободиться, увидеть ещё раз Олю.

– …Жар… пёсик, родненький… как ты там?.. Мышкой стал… Ну ничего – не слишком ли повредили тебе?.. Если можешь, приди к нам, пожалуйста, постарайся путы перегрызть…

А Жар, который был теперь лишь маленькой, огненной окраски мышью уже оказался рядом с нею, и стал перетирать острыми зубками сдерживающую её верёвку… 

* * * 

Когда изба вырвалась из земли, то чудища бросились они к проходу в подземное царство, и там, конечно, сразу началась давка: вопили, отбрасывали друг друга, а сзади слепо напирала изба. Вот стены её резко расширились и тогда многие были сбиты со своих конечностей (и, конечно при этом ещё возросла паника); потом стены сжались и тут же были пробиты изнутри воющими, обожжёнными фигурами.