Стремительно переметнувшись в воздухе, лестница смертоносным маятником должна была пронестись в метре от Ярослава, и он собрался, прыгнул – схватился – руки затрещали, отдались сильной болью, но он выдержал, стал карабкаться вверх. На него неслась некая кровавая – тень, но, когда их разделяла всего лишь пара метров, когда Ярослав уже чувствовал жарко–ядовитое дыхание своей смерти, лестница сделала сильный рывок вверх, и тем самым, сама конечно об этом не ведая, спасла его от неминуемой гибели – пока кровавая тень развернулась, пока вновь собралась броситься на него, Ярослав уже умудрился добраться до самых верхних ступеней – громадная дверь то распахивалась, то захлопывалась – металась в воздухе тяжеленным тараном. Вот из пышущих жаром недр избы прорезался всё нарастающий вопль, в дверь ударилось нечто тяжеленное, и дверь, прогудев над головой Ярослава, выплюнула нечто бесформенное, смердящее. Тогда мальчик что было сил, прыгнул вперёд, и вот уже бежал, изворачиваясь от мечущихся здесь теней, бежал в густых клубах дыма, и кричал вновь и вновь:

– Алёша! Оля! Где ж вы?! Отзовитесь!..

И вскоре он наткнулся на них – сразу же бросился, очутился рядом. Жар не успел перегрызть путы на Олиных руках; однако под его острыми зубками они сами стали извиваться, точно змеи, и вот распустили свою хватку и на девушке, и на Алёше, и поспешно, с жалобным верещанием, отползли куда–то.

Оля всё пыталась разбудить Алёшу, и звала его и целовала, но всё было тщетно – он оставался всё таким же холодным, посиневшим, ничем не отличным от мертвеца, причём мертвеца скончавшегося уже несколько часов назад, и насквозь промёрзшего на сильном морозе.

– Ничего, ничего, миленький – мы всё равно будем вместе… – прошептал эти слова, Оля подхватила Алёшу под мышки, и попыталась тащить.

Она была хрупкой девушкой, и это у неё почти не получалось; она так ослабла от всех этих волнений! Лёгкие её ручки дрожали… Как раз в это время и подбежал Ярослав – он не говорил лишних слов, но сам подхватил Алёшу под мышки, приподнял – на самом деле Алёша был очень лёгким, ведь и всегда–то худобой отличался, а в последние дни исхудал страшно, почти скелетом стал…

По неведомой в клубящемся мареве зале, пронесли они Алёшу шагов двадцать (Оля за ноги его приподняла) – как клубы эти вдруг расступились, и прямо перед ними оказалась ужасающая, в ярости своей Баба–Яга. Она даже и выговорить ничего не могла, только хрипела, шипела да брызгала ядовитой слюной. Она метнулась было на них, но как раз в это время изба наткнулась на высокий кол, который высился над воротами – кол пронзил её подобно копью, раздался страшный вопль, печь покрылась трещинами; и вдруг метнулся из неё сильнейший, направленный в потолок пламень – потолок тут же вспыхнул, а изба, отдёрнувшись в сторону, передавив ещё нескольких чудищ, споткнулась о холм в котором был вход в подземное царство – с ужасающим грохотом, сотрясши на много вёрст окрест землю, рухнула. Яга не удержалась на ногах, полетела в сторону, а ребятам повезло – их метнуло в проём – они вылетели на растрескавшуюся, покрытую грязью (это от растаявшего снега) – землю, покатились по ней – наконец остановились, и первыми словами с трудом приподнявшегося Ярослава были:

– Отсюда надо бежать. Бежать немедленно.

– Эй, Вихрь! – позвала Оля.

Вырвавшись со двора, могучий конь старался не убегать далеко; ведь чувствовал же он, что его хозяевам в ближайшее время понадобиться его помощь. Но что он мог сделать, когда не только завывали со всех сторон леденящие кровь, способные привести в панику любого иного коня злобные духи, но ещё и громадная свора голодных, пришедших от бордового света в неистовство волков напирала на него – они, скрежещущие клыками, пылающие безумными, кровожадными глазищами, как завидели Вихря – сразу на него бросились.