Он также стремительно повернулся, и ещё быстрее, едва ли уже не бегом, устремился дальше. Ольга на мгновенье остановилась, и вот уже не видно Алёшу, растворилась в ночи его фигура – вновь поблизости взвыли волки. Хотелось кричать, но сдержала она крик, бросилась за ним – бежала и плакала…

Вдруг увидела возле ствола высящейся над тропою ели, его фигуру – она нерешительно, опустивши голову, подступила, прошептала:

– …Прости, пожалуйста, за слабость, за трусость. Это я волков так перепугалась, но сама конечно понимаю, что нельзя нам в Ёловку идти…

Алёша очень осторожно обнял её, хрупкую, за плечи, прошептал:

– Прости ты меня, пожалуйста…

Где–то совсем близко щёлкнули волчьи клыки, Жар зарычал – но ни Алёша, ни Оля это не слышали. Оля подняла голову и внимательно, в его глаза посмотрела – увидела там муку великую, поняла, что сейчас разрывается его сердце, по подрагивающим губам, векам, поняла, какая боль его терзает, и вот обвила руками лёгкими вокруг шеи, поцелуями осыпала, зашептала:

– Я же люблю тебя, Алёшенька, родненький ты мой… Ты только не гони меня – весь мир без тебя тёмен…

А Жар всё рычал – вот не выдержал, вот подбежал, легонько толкнул своих хозяев (а он теперь и Алёшу, и Олю равно почитал).

– Да, да. – опомнился Алёша. – …Так всё время не простоишь: всё равно, рано иль поздно – иль холод, иль волки задерут. Пойдём, Оля – найдём место подходящее, костёр разведём…

Теперь шагали взявшись за руки, а Жар забегал то сзади, то спереди; и чем больше темнело, тем отчётливей проступало огнистое свечение удивительной его шерсти. И хотя этот свет все равно оставался далеко не таким сильным, как свет настоящего костра – всё же и он утешал, и на него тепло глазам было смотреть. Оля и через варежку чувствовала, как через вздрагивающую Алёшину руку продирались то волны холода, то волны жара; конечно, прислушивалась к каждому его прерывистому вздоху, и понимала – что всё страдает он.

Все вперёд, вперёд… Тропинка ютилась под мохнатыми еловыми ветвями. Ветви эти широкие, древние – они туманными стягами, нависли над головами ребят. А снега под елями почти не было – весь снег лежал на мощных ветвях… Стало уже совсем черно, и если бы ни Жар – ребята не сделали бы больше ни шага, но и так – несколько раз спотыкались о кривые корни. Вскоре они и с тропы сбились, а может, тропа и вовсе исчезла в неглубоком, кое–где обнажающем землю снегу…

– Оля, а что тебе прошлой ночью снилось? – разбил печальную тишину Алеша.

– Давай остановимся… дальше идти нет сил… я тебе все расскажу, – проговорила, оседая под одной из старых елей Ольга…

Алеша уселся рядом:

– Ну, так что же?

– Снежинки мне снились: много, много снежинок…

– И что же ты – мерзла, среди этих снежинок?

– Нет, мне было тепло, я сама была маленькой снежинкой, а остальные снежинками были моими подругами–сестричками, я разговаривала с ними и смеялась, у них такие тоненькие–тоненькие голосочки; знаешь – словно колокольчики.

– Счастливая… – совсем несчастливо произнес Алеша и задумался, потом вскочил. – …Эх, что ж сижу то! Ведь так совсем закоченеем!.. Я тут ель повалившуюся приметил – только что проходили – вот от неё то и наломаю, а ты, Оля, здесь посиди… Сейчас, сейчас…

Он повернулся, и бросился в черноту – сразу без следа исчез – словно злое волшебство, словно Море Забвения его поглотило; и тут уж Оля не выдержала: хоть и негромко, но вскрикнула, вскочила. И снова поблизости завыл волк – тут же заунывный его, леденящий вой подхватил второй, третий… десятый… двадцатый… весь лес вдруг прорезался этими смерть сулящими воплями.