– Ладно, пора ужин готовить… хотя я чего–то так устал… уф! – Он повалился в проеме меж корней, рядом с Ольгой и проговорил слабо. – Весь день шли… ноги гудят, голова гудит…

– Лежи, лежи, – проговорила заботливо Оля, – лежи отдыхай, я сейчас сама все сделаю и костер разведу, и ужин состряпаю…

Алеша смутился от этих слов и сам от себя такого не ожидая, поборол усталость и поднялся.

– Я тебе помогу, ты ведь тоже устала весь день идти…

– Отдыхай, отдыхай, – успокаивала его Ольга, – я не устала, я могу долго так идти, ты не смотри что я девушка… – тут она покачнулась, и Алеша бережно подхватил ее и усадил у ствола.

И сам принялся выбирать ветви, что потоньше, сложил их шалашиком, потом достал из кармана огниво и долго провозившись с ним, зажег наконец небольшой костерчик. Подложил несколько крупных еловых ветвей…

Сотни маленьких челюстей пламени быстро–быстро затрещали в ветвях; повалил режущий глаза дым, неся с собой живительное тепло. Еще–еще веток, чтобы костер был выше и сильнее – после дня проведенного на морозе Алеша хотел, чтобы это пламя объяло его, чтобы выжгло ледяной ком намертво засевший в его груди…

Хорошо, что его остановила Ольга, а иначе он непременно бы поджог еловые ветви, нависшие над их головами. Ветви эти были подобны крыше – толстый слой снега лежащий на них не давал просочиться дыму и дым скапливался туманным волшебным покрывалом над головами ребят… Вскоре им уже чудилось, что сидят они на дне озера, а над ними плывет утренний туман…

…Наконец изжарилось мясо и вскипятилось взятое Ольгой молоко…

Ольга подтолкнула ногой в пламя еще несколько ветвей, они затрещали, выбрасывая в воздух быстрые игривые змейки искорок. А для Алеши трещанье горящих веток переросло в трещанье иного рода: гораздо менее успокаивающие, а напротив резкое и даже отвратительное… 

* * * 

Мертвый мир. Алеша оглянул до боли знакомый уродливый вид; поморщился от тянущихся к его глазам острых граней и принялся высматривать источник зловещего, пронзительного треска. Треск исходил из–за торчащего словно сломанный зуб утеса. Алеша осторожно выглянул из–за него и вот что увидел: источающий холод каменный выступ который принял на себя удар синий сферы возвращал себе изначальный черный цвет. Синева на его гранях блекла, а потом как бы лопалась с пронзительным треском от которого болели уши. После исчезновения в воздухе оставались висеть маленькие облачка похожие на пыльцу, они источали слабое сияние… Но самое удивительное было в том, что после каждого такого трескуче–режущего хлопка из освободившейся от синевы черной поверхности вырывался еще один каменный шип, краткие мгновенья он шевелился и извивался словно живой, а затем застывал…

Алеша отошел на несколько шагов, и забыв, как сильно разносятся голоса в мертвом воздухе закричал:

– Чунг!

Крик его подхватили бессчетные тысячи углов, каждый из которых коверкал Алешин голос как–то по своему… Голос, отражаясь от всех этих стен и углов, обратился вдруг в какой–то чудовищный рев–хохот, настолько бездушный и холодный, что Алешу передернуло. 

И казалось, что это голоса черных камней смеялись над ним:

– Не выйдешь… не выйдешь, на век останешься здесь с нами… На век… Замерзнешь… Замерзнешь, станешь такими же как и мы!

Алеша заткнул уши, но даже так он слышал это бесконечно повторяющееся, то утихающее, то замолкающее, нервно дрожащее:

– На век с нами… Замерзнешь… Станешь таким же…

Алеша не помня себя от ужаса заорал:

– Чунг! Чунг! Где же ты?! Чунг!

Черные скалы взвыли победно и принялись орать на все лады:

– Ты останешься….