– Он же ради нас гибнет, бедненький! – с жалостью воскликнула Оля.

Алёшу голос её вывел из оцепенения, он быстро оглянулся:

– Да – ради нас гибнет; а мы, если не хотим, чтобы впустую эта жертва прошла – прорываться должны. Ведь на всех то перьев его конечно не хватит.

И он бросился бежать туда, где, как показалось ему, скопленье лихорадочных глаз было не таким плотным. Всё же жутко было бежать на эти глаза – почти тоже самое, что прыгать в жерло вулкана, и надеяться, что за время падения он обратится в бассейн с благоуханной водой.

Тем не менее Крак успел – он оказался перед ребятами, и с мучительным криком, с плотью своей выпустил ещё несколько изжигающих стрел в тех волков, которые бросились на них. Кольцо было разодрано, и теперь оставалось только как можно скорее бежать, а это было совсем нелегко: несмотря на то, что большая часть снега навешивалась на ветвях, всё же и на земле кой где попадались значительные сугробы, и ребята в них увязали, с большим трудом продирались дальше; подставляли подножки и корни, но они всё бежали – конечно не разжимая рук – друг у друга силы черпали.

А волки не хотели выпускать добычу. То справа, то слева мелькали завывающие тени, иногда подносились совсем близко, однако каждый раз проворнее оказывалась истекающая кровью тень верного ворона – он уже не кричал, но только стенал тихо, и вновь и вновь выдирались перья–стрелы – уже немного их оставалось.

– Бедненький, бедненький… – шептала Оля, и по щекам её катились слёзы.

Потом они ещё долго бежали – у них подгибались ноги, тела ломило, в глазах темнело, но сквозь звенящую в ушах пульсацию крови, всё настигал, накатывался волчий вой, и они вновь черпали друг у друга силы, вновь бежали…

Остановились тогда только, когда из бьющего болью мрака выступило большое, щедро мерцающее углями кострище. У этого то кострища, без всяких сил, но накрепко прижавшись друг к другу, повались… Какое–то время спустя, первой нарушила молчание Оля:

– Алешенька, а мы к какой–то деревни выбежали…

Алёша с трудом вскинул клонящуюся ко сну голову, и увидел, что действительно – шагах в пятидесяти, уютнейшими светочами горит в деревенских окнах манящее тепло; и даже чуть потянулся туда – так хотелось побыть там, в спокойствии – тут же впрочем и одёрнулся, прошептал, хрипловатым, надорванным с долгого бега голосом:

– Это плохо конечно, да уж ладно… Авось до утра не заметят… Погреемся здесь, у кострища…

– Конечно, конечно, Алёшенька. – разве же есть силы куда–то бежать…

– А это ведь не Ёловка… – уже проваливаясь в Мёртвый мир, прошептал Алёша. – …Похоже на Сосновку, или… – и совсем уже тихо. – …Или даже Медведкино… Далеко же мы забежали… Так далеко от дома…

– Спи, спи, миленький… – совсем забывши, что он не может спать прошептала тоже, конечно истомлённая Оля, и поцеловала его в веки. Её голова тоже клонилась, и она шептала словно ветерок улетающий. – …На сегодня мы уже достаточно набегались… Теперь – покой…

Однако, как вскоре выяснилось, Оля ошибалась. 

* * * 

Когда Алеша исчез, Чунг шел впереди, намереваясь обойти синее каменное щупальце. Он осторожно выглянул из–за уступа, наблюдая с изумлением, как вырастают с отвратительным треском из поверхности камня новые грани.

Потом, обернувшись, он обнаружил, что Алеша исчез, и произнес:

– Что же это, только два шага прошли, а он уже пропал, так мы…

Он не договорил так как бессчетные грани начали коверкать и бесконечно переиначивать его голос.