– Алёшенька, они ушли ведь, правда?

– Ушли, – молвил Алеша и тут раздался волчий вой – и совсем близко – никуда они и не думали уходить.

Вот и опали к земле, последние снежинки, и оказалось, что костёр совершенно заметён, а волчья стая вновь окружила ель. Сколько же их было! По меньшей мере – две сотни мерцающих белёсым, безумным пламенем глазищ, да постоянный скрежет клыков.

Однако, после первой стычки, Алёша чувствовал, как кипит в нём кровь, и вот шагнул он вперёд, взмахнул он кинжалом, и прокричал:

– Эй вы, вечно голодное племя! Что вам от меня надо?! Хотите выдрать моё сердце?! Так обморозитесь! У меня не сердце – медальон! Ха–ха–ха! – он с горечью рассмеялся. – Вы зубы об меня обломаете!

Сзади на плечо его легла ладошка Оли, она шептала:

– Быть может, только я им и нужна. Давай – я останусь, а ты – беги…

Оля всхлипнула, но всё же в голосе была этакая твёрдая струна, что ясным было, что она действительно прямо сейчас вот готова отдать жизнь за Алёшу, принять мученическую смерть в волчьих клыках:

– Да что ты такое говоришь?.. – процедил сквозь зубы Алёша.

– Сама не знаю… Прости меня, Алёшенька…

Алёша ничего не ответил, но все его мускулы напряглись – он, так же как и Жар под его ногами, готовился к нападению. Волки подбирались всё ближе – в любое мгновенье могли наброситься, причём ясно было, что прыгнут сразу несколько, с разных сторон…

– Вдруг понял – сейчас смерть – губы задрожали.

И тут – шум крыльев, и крик гневливый: «Крак!», ещё раз: «Крак!» и, вместе с третьим «Крак!» – налился серебристым, лунным светом силуэт ворона – верного Крака, которого Дубрав вперёд себя пустил. Всё ярче и ярче становилось это сияние, переливалось, вздрагивало, мерцало. Свет этот был сродни тому лихорадочному пламени, который блистал в волчьих глазах, но только был намного сильнее, и волки, глядя на него, совсем теряли рассудок, пытались встать на задние лапы, вцеплялись друг в друга, метались на Крака, который факелом безумия носился среди них, изворачивался от исступлённо клацающих клыков. Ещё несколько раз шипами прорезало воздух: «Крак!», и тут ворон полыхнул с такой силой, что даже и Алёша прикрыл ладонью глаза.

Волки, жалобно скуля, бросились было в стороны; но тут надрывно взвыл оправившийся уже от ожогов вожак, и стая, подчиняясь мощи его голоса, развернулась; снова, правда уже нехотя, начала наступление. Ещё пара таких вспышек и ничто бы уже не смогло остановить трусливое бегство – однако ворон уже выложился, истомился; и даже летал медленнее, тяжело вздымались и опускались его крылья.

Появившаяся было в Алёше надежда, вновь начала таять – судорога сводила тело – он ничего не мог с собою поделать, уже представлял, как вгрызаются в плоть клыки, как трещат кости…

Вдруг Крак сильно взмахнул крыльями, и тут же был поглощён сцеплением ветвей над головами. Волки победно взвыли – бросились было всем скопом, но тут вперёд выделилось несколько самых сильных, считавших, что плоть этих людей должна ублажить их желудки.

Трое или четверо волков метнулись – Алёша видел, как несутся, огненными валами надвигаются их глазищи, вскинул дрожащую руку с отцовским кинжалом… И в это же мгновенье сверху снова метнулся Крак – ворон закричал от боли, и вдруг вырвались из его плоти несколько перьев – вместе с плотью вырвались, и на лету поразили волков, те сразу в пепел обратились. Стая взвыла, отпрянула, но в сумерках было видно, что из ворона теперь стекает кровь, что он слабеет с каждым мгновеньем.