– Правда – слабенькая я… Вот совсем перепугалась, и ноги уж не держат… Да что же это я – не знала разве, на что иду. – и тут же, уже громче. – …Алёшенька, ты только не злись на меня пожалуйста, но нам же вместе надо быть. Алёшенька, позволь – я тоже с тобой веток наломаю…

Сделала ещё несколько шагов в этой черноте, и вот засветился Жар, вот и Алёшин размытый контур промелькнул. Юноша чувствовал очередной, и более сильный нежели прежде приступ ранящего сердце льда; и он скрежетал зубами, и ничего не отвечал – но все свои силы, упорно направлял на ломку ветвей; он хватался и за большие и малые, резкими рывками, порою перенапрягаясь дергал, и ветви ломались, падали под ноги, он же бросался к следующим. Оля стала подбирать уже сломанные, и не отставала от него ни на шаг… Наконец Алеша утомился – тяжело дышащий, едва не задыхающийся, остановился.

– Довольно, Алёшенька. – молвила Оля, которая уже едва удерживала набранную охапку.

– Да, довольно! Довольно! – вскрикнул, схватившись за сердце юноша, и, покачиваясь, зашагал обратно к присмотренной ели.

Оля всё старался как–либо не рассердить его, однако – надо же! – опять подвернулся корень, и повалилась, рассыпала ветви, Алёша уже нависал над нею, холодом веял, выругивался:

– Да что ж ты – растяпа такая!

– Алёшенька, я всё соберу…

И вдруг уже обнял её за плечи – обдал горячим дыханием, зашептал:

– Ты, Оленька, иди, а я сам соберу… Видишь – опять прорвалось…

Оля не смела его ослушаться и отползла к той ели, которую они выбрали изначально. Ей казалось, что ничего в этом плохого нет – всего–то пять–шесть шагов их разделяло. Однако и этих пяти–шести шагов было достаточно, чтобы Алёша растворился в черноте – девушка слышала какой–то треск, но он валился как–то разом со всех сторон – и не возможно было понять: Алёша это или ещё кто…

В это время волки вновь принялись выть, и даже ещё сильнее, нежели прежде.

– Алеша, Алеша, Алёшенька… – одними губами шептала Оля, а в голове билось: «Только криком его не зови, а то ведь опять злоба–боль. Не кричи – ты же знала, на что идёшь…»…

…Но в следующее мгновенье, что–то с силой ударило в ствол ели, о которой она сидела облокотясь – над самым ухом – скрежет клыков, и тут девушка вскочила, и закричала:

– Алеша! Алеша! Где ты?!

Тут появился сам Алеша, в руках которого провалом в пустоту, чернела охапка собранных ветвей.

– Ты что кричишь?! – накинулся он на Ольгу.

– Волки…

– Волки… волки. Что кричишь то? Хочешь, что б нас в Еловке услышали?! Прибегут ведь сразу, не беспокойся.

– Извини, я больше не буду, – проговорила Оля.

– Не буду! Не буду! – вдруг подхватил её голос Алёша. Вот вывалились из его рук охапка, на колени перед нею пал, и, обнимая её колени зашептал. – …Не могу, не могу так больше – между тьмой да светом метаться!.. И за что мне такая мука, Оленька… За что тебя то мучаю… Уж лучше бы и замёрз сразу в лесу…

– Не говори так!.. Ты… Ты мне Солнце – ты знаешь это…

– Ну и хорошо, хорошо – сейчас подожди, успокоюсь…

Алёша отстранился от её коленей, и поднялся, некоторое время, тяжело дыша стоял. Надрывались волки – но эти, любящие друг друга, не обращали на них внимания – вот наконец Алёша прошептал:

– Ладно, пора ужин готовить… хотя я чего–то так устал… уф! – Он повалился в проеме меж корней, рядом с Ольгой и проговорил слабо.