– Откуда нам взять столько людей, чтобы выбить сто пятьдесят тысяч турок, защищающих родную землю? Вы постоянно недооценивали их возможности, как будто они существа низшей расы. Мы не можем плыть по течению день за днем, теряя тысячи людей, только чтобы спасти вашу гордость!

В первый раз у премьер-министра возникло ощущение надвигающейся катастрофы. Он сидел и молча слушал, словно судья, дожидаясь, когда буря утихнет, а потом наконец вмешался, подведя итог спорам и предложив единственно возможное решение: потребовать у армейского командования точного и ясного ответа, какие силы понадобятся, по их подсчетам, чтобы дойти до Константинополя. Только тогда можно будет принять окончательное решение.

Собирая свои бумаги, он проклинал себя за то, что не задал этот вопрос еще в январе.

В тот день он отправился на пятничную прогулку в одиночестве. Велел Хорвуду отвезти его на Мэнсфилд-стрит, потом остановил машину на другой стороне улицы и смотрел на так давно знакомое величественное здание. Дом казался пустым, без всяких признаков жизни. Премьер-министр просидел так по меньшей мере десять минут, раздумывая, не позвонить ли в дверь, но в конце концов нервы его не выдержали, и он подал Хорвуду знак возвращаться домой.

В полночь он нарушил данный себе зарок дождаться, когда она сама прервет молчание, и написал ей записку:

Это слишком ужасно. Даже в аду не может быть хуже. Неужели ты не можешь написать мне хотя бы слово? Это так странно. Всего одно слово?

Следующим утром, в субботу, он должен был присутствовать на свадьбе Джеффри Ховарда, бывшего своего парламентского секретаря, а ныне «главного кнута» либеральной партии. Ховард доводился родственником Венеции. А Монтегю он попросил стать своим шафером. Это было важное политическое событие. Премьер-министр понимал, что и Монтегю, и Венеция непременно будут там.

Он одевался с особой тщательностью, выбрав парадный костюм, и осмотрел себя в зеркале. Последние три дня премьер-министр почти ничего не ел и определенно похудел, но не мог решить, стал он от этого выглядеть более привлекательным или же просто изможденным.

Зайдя в зал заседаний посмотреть, какие телеграммы поступили за ночь, он едва не вздрогнул, когда в дверях появился Уинстон.

– Фишер пропал.

– Что?

Уинстон помахал листком бумаги:

– Он оставил мне записку.

– Что там сказано?

– «Первый лорд Адмиралтейства, после долгих, тревожных размышлений я пришел к прискорбному выводу, что не могу больше оставаться вашим коллегой… Я немедленно отбываю в Шотландию, чтобы избежать всевозможных вопросов. Искренне ваш, Фишер».

Потрясенный премьер-министр сел в кресло. Отставка самого популярного со времен Нельсона моряка именно в тот момент, когда Дарданелльская операция висит на волоске, а газеты снова заговорили о нехватке боеприпасов, была смерти подобна.

– Но он не может просто сбежать! Он состоит на адмиральской должности в военное время. Это равносильно дезертирству.

– Полностью согласен. Это недопустимо.

Премьер-министр позвонил в колокольчик, вызывая Бонги. Тот явился незамедлительно. Как и Уинстон, он тоже принарядился по случаю свадьбы.

– Фишер сбежал без разрешения.

Премьер-министр быстро настрочил записку:

Лорд Фишер, именем короля приказываю Вам вернуться к исполнению своих обязанностей.

– Разыщите его и передайте это. Скажите, что я немедленно хочу его видеть.

– Где он может быть?

– Представления не имею.