Было уже почти восемь, солнце зашло, небо заволокло тучами, и кое-где на верхнем этаже зажгли огни. В окне одной из спален двигался туда-сюда чей-то силуэт, но Димер был слишком далеко, чтобы разглядеть, кто это. Он решил прогуляться до крокетной площадки. Быстро пересек ее в сгущавшихся сумерках, надеясь, что никто его не заметит, встал под большим засохшим буком и направил трубу на окно. Через мгновение в окуляре появилась Венеция Стэнли, молчаливая, отстраненная, неземная, словно призрак из страшных историй, что рассказывают на ночь. Она была полуодета, в одной розовой сорочке с обнаженными руками. Стояла неподвижно и смотрела в сад, как будто прямо на него. Он быстро опустил трубу, внезапно ощутив смущение, вину, словно нарочно за ней подглядывал. Потом снова осторожно направил подзорную трубу на окно. Она все еще была там. Внезапно у нее за спиной появилась еще одна женщина, хрупкая блондинка, вероятно горничная. Она держала на вытянутых руках платье. Горничная нагнулась и пропала из виду, а Венеция шагнула в сторону, и тут служанка возникла снова, помогая ей натянуть платье и попасть руками в рукава. Опять мелькнула у нее за спиной, подошла к окну, задернула занавески, и видение исчезло.

Димер сложил подзорную трубу.

Когда следующим утром Венеция вернулась с купания, Эдит уже ждала ее с письмом от премьер-министра, написанным накануне.

Сегодня ранним утром меня поднял с постели Китченер. Он принес телеграмму, которую я прилагаю к письму. Очень плохие новости.

Она отложила письмо и прочитала телеграмму командующего, думая о своих друзьях и знакомых, своих зятьях, угодивших в этот котел. Она видела краем глаза, что Эдит собирает ее вчерашнюю одежду в углу комнаты.

– Эдит, дорогая, ты не могла бы оставить меня одну ненадолго. Закончишь потом.

Когда горничная вышла, Венеция села за туалетный столик и дочитала письмо.

Жаль, что у нас нет какого-нибудь кода, кот. мы могли бы использовать в телеграммах. Например, этим утром мне так хотелось, чтобы ты прежде всех остальных узнала о том, что произошло и происходит. Как ты думаешь, возможно ли создать что-то подобное? Ты могла бы придумать и даже разработать его в свободное от охоты на креветок время. Во многих случаях это избавило бы нас обоих от беспокойства и помогло бы передать наши истинные мысли и желания.

Я люблю тебя, милая, так сильно, что невозможно выразить словами, но однажды ты это узнаешь.

Она снова взяла телеграмму. В последнее время он присылал ей все больше и больше документов: письмо, собственноручно написанное ему королевой в минувший четверг, еще одно вчера – от лорда Китченера о переброске войск. Но это совершенно точно было самым невероятным. На телеграмме стоял гриф «СЕКРЕТНО», в ней содержались подробные сведения об оборонительных позициях, на которые отступала армия, и все это он послал обычной почтой! Что ей теперь делать с этой телеграммой? Вряд ли она могла дать ему совет по военной тактике.

И хотя он уверял, что его дух не сломлен (Китченер не впал в отчаяние, и я тоже), она чувствовала, в каком он находится напряжении. Таким способом, каждый день делясь с ней новостями, он словно ослаблял давивший на него груз ответственности. Венеция не собиралась льстить себе – это было не в ее характере, – но сознавала, что в каком-то смысле именно так, поддерживая его уверенность, она может принести наибольшую пользу своей воюющей стране. Она должна воодушевлять его, любить его еще больше, чем прежде.

Она взялась за перо.

Мой милый…

Однако ее больше не забавляла возможность получать всю эту важную информацию, тем более проживая под одной крышей с беспокоящимися за своих мужей сестрами. Что из всего этого Венеция может им открыть? Наверное, ничего.