Павел молчал. Но лицо его становилось иным. Оно розовело, губы утрачивали жесткий рисунок, а уголки губ поднимались вверх.

И было с чего. Всего минуту назад он видел себя в остроге, а сейчас — снова в Москве. Он видел себя не на Кузнецком мосту, он видел себя среди других людей.

Павел шумно втянул воздух.

Он видел себя среди гостей подмосковного Люблино, личным и дорогим гостем знаменитого хлебосола Михаила Алексеевича Дурасова. Славного своими оранжереями, в которых благоухают померанцевые и лимонные деревья. Где, как рассказывают, царит Флора даже в лютые московские морозы. В его пруду резвятся стерляди и разевают жадные рты судаки. А в речке корячатся чудовищных размеров раки.

А его театр! Его артистки! А антракты между сценами! Слуги разносят подносы с фруктами из зимнего сада. Пирожные источают аромат свежести, неодолимо взывая к неге. Там лимонад, самый лучший чай, ликеры и мороженое — словом, истинный праздник жизни.

Павел втянул воздух, словно ощутив ароматические курения, о которых рассказывали те, кому случилось ступить в тот рай.

— Хорош план. Но поскорее бы…

— Нетерпелив, мой батюшка, — усмехнулся Анисим. — Что ж, все верно, ожидание особенно тягостно в молодости. Потом привыкаешь — самому становится незаметно… Незаметно, как летят дни и ночи. — Он усмехнулся. — Вот и хочется, чтобы они не пролетели мимо.

— Ах, как хочется, как хочется! — Молодой человек заерзал на стуле. Тот предупреждающе заскрипел, и седок унялся.

Не обращая внимания на собеседника, Анисим продолжал:

— Потому что с годами хорошо понимаешь — торопя события, ты торопишь не что иное, как… — вздохнул он, — свою смерть.

— Фу, как страшно говоришь, братец мой! — Павел поежился.

— Ничего страшного. Мы все умрем. А чем скорее получим желаемое, тем скорее и помрем, — безжалостно подтвердил Анисим свою мысль и с некоторым удовольствием заметил, как снова поежился его визави. — Ты, мой милый, скоро сам станешь повторять, как я тебе сейчас: молодость не вечна. Чужие слова никого не учат, они лишь о-за-да-чи-ва-ют, — с расстановкой проговорил он.

— О-задачивают? — перегруппировал буквы иначе молодой человек и засмеялся. — Задачи не по моему характеру. Не люблю арифметику.

— Потому ты и не купец, — ухмыльнулся Анисим. — Все купцы хорошо считают. Как твой брат.

— Я никогда не стану купцом. — Павел отодвинулся от стола вместе со стулом. Ножки его угрожающе заскрипели.

— Тебе и не надо будет, если мы все сделаем так, как задумали. А когда ты станешь банкиром, к тебе купцы свои денежки сами понесут.

Легкая, едва заметная усмешка тронула яркие губы молодого человека, Анисим заметил это и усмехнулся. Когда в банке будет душно от них, он присоветует Павлу, как ими распорядиться…

— Несправедливость надобно пресекать в корне, — говорил Анисим. — А за обиду — мстить, — добавил он, обводя глазами трактир. Ему нравилось заведение, в котором они сидели, здесь подавали чай в стакане с серебряным подстаканником. Было тут чисто и опрятно, не хуже, чем в каком-нибудь заграничном заведении. Есть, есть своя правда в том, что выход к морю открывает человеку другие берега, он узнает, что на них живут не одни чухонцы.

В ответ на его слова Павел кивнул, соглашаясь без всякого спора.

— Конечно. Батюшка меня так любил, так любил, все про это говорят. А что мне с того? — Он скривил свои алые губы. — При нем у меня было все, что душеньке угодно.