Оружие легко и плавно легло в старые истертые кожаные ножны, которые оставил когда-то проезжавший через деревню и перековывавший у кузнеца коня рыцарь-наемник. Зачем ему клинок, коли собирается проведать мельника на реке, Фард не мог сказать толком. Но оставить меч в доме, один, без присмотра, просто не мог. И, закинув ножны за плечи, не спеша зашагал в сторону леса, через который и протекла река. А где река — там и мельница.

* * *

— Здорово, мордатый!

— И тебе не хворать, носатый!

Носатый стоял, запрокинув голову и глядя на стоящего в дверях мельника.

— Дурак ты, Фард, — неспешно стал спускаться по деревянным ступеням вниз, к берегу реки, Пэлто. — Дурак как есть. Говорил тебе — не связывайся с ундинами. Говорил?

— Они проснулись? — Фард проигнорировал отповедь мельника.

— Проснулись, — поморщился спустившийся к берегу здоровяк. — Всю ночь хохотали, водой брызгались. Хлеба им накрошил с утра — все, нету уже. Все смели. Голодные… после зимы-то.

— Они хлеб едят?

— Они все едят! Живые же. Но ты, Фард, держался бы от них…

Последнее прозвучало уже в спину кузнецу — не убоявшись намочить сапог, тот зашел по щиколотку в воду.

— Эй, кузнец, стой!

И тут почти одновременно случилось два события. Чуткое ухо Пэлто уловило совсем чужой окрестностям мельницы звук. Мельник обернулся и не увидел, как Фард сделал еще пару шагов. И развернулся уже на плеск — кузнец ушел под воду с головой.

— Вот же дурень! Приворожили все-таки, твари хвостатые!

Но спасать Фарда времени уже не было. Уже беда близко. Такой шум — кони ржут, металл лязгает — может быть только знаком беды. Даже — большой беды. А от нее прятаться возможно только в одном месте. Когда отец покойный показывал сыну тайник в основании мельницы — никак не мог понять молодой Пэлто: зачем тайник этот нужен. Богатств у них особых нет, а чтобы самому прятаться — такое и в голову не могло прийти. Мирно жили, давно уже жили мирно в их краях. А вот и кончилась в одночасье мирная жизнь — конским хрипом, звоном металла и запахом. Здесь, у еще по-весеннему прохладной воды этот запах чувствовался особенно сильно. Запах большой беды.

Уже позже, скорчившись в три погибели в темноте и прислушиваясь к грохоту над головой, Пэлто просил небо только об одном — чтобы чужаки не заметили сдвинутые в подполе мешки с зерном. А позже пришла еще одна страшная мысль: «А ну как пожгут?». Он не боялся пожаров — сама мельница была из камней, да и река близко. Но сейчас, сидя в темном подвале и слушая, как по его мельнице ходят и громко переговариваются много людей — сейчас он думал об этом по-другому. Гореть есть чему — соломенная крыша, деревянные снасти. И сгорит мельник вместе со своей мельницей. Пэлто сжимал здоровенные кулаки и никак не мог решиться. Выйти или переждать? Если выйдет к тем, пришлым — ничего хорошего его не ждет, это он знал точно. Но если запалят мельницу — ему и вовсе не жить.

Мельницу не подожгли. Пришельцы даже и в подпол-то если и заглянули — то мельком. Не думали, что там схрон есть в стене. Пошумели наверху, в основном помещении — и ушли. Пэлто казалось, что он пробыл в подвале день. Но все уговаривал себя — а вдруг те притаились и ждут? А вдруг? Ну а вдруг?

Из тайника выполз на карачках — и проем низкий, и в ногах сил совсем не осталось. Постоял, прислушался. Тихо. Голову из лаза высунул, ожидая в любой момент удара по затылку — снова нет никого.