Отпихнул от себя все извергающего из себя воду кузнеца, обхватил руками колени. Холодно. Мокрому, и у воды — особенно.

— Где?! Где… я?! — надсадно прокаркал Фард.

— Вставай да в дом пошли, — и сам пример подал, поднялся на ноги Пэлто. — Земля еще стыла, не ровен час, хворь схватим.

* * *

Рубаха и штаны Пэлто оказались Фарду велики, да кто бы теперь на это внимание обратил. Главное, что сухо. Распечатан бочонок медовухи, выигранный на осенней ярмарке в Кнате. Куда теперь беречь-то? К въевшемуся в самые стены запаху муки добавилась тинная вонь от Фарда, невыветрившаяся гарь от пришлых, а поверху — аромат меда и трав из стоявших на столе двух дубовых жбанов.

Глухо стукнули друг о друга жбаны, мужчины отпили и одинаковым жестом вытерли усы. Фард покосился на внутреннее, мельничное колесо.

— Что случилось?

— Что-что… — Пэлто еще раз приложился к жбану. — Приворожили тебя ундины. Вот ты в реку и сиганул. А я не успел тебя удержать. Да и эти тут пришли.

— Кто?

Во время рассказа мельника Фард только головой качал. Не перебивал, слушал внимательно.

— Однако… — в один долгий глоток ополовинил жбан, отломил краюху ржаного. — Надо возвращаться в деревню.

— Нет больше деревни, — раздался вдруг третий, не принадлежащий ни мельнику, ни кузнецу, голос. Мужчины за столом обернулись. В дверях стояла Гут. Хромоножка Гут, ученица старой травницы, матушки Кыс, что жила на другом, дальнем от кузницы, краю деревни, почти уже в лесу.

Бледна Гут, даже бела, так, что рыжие ее волосы кажутся красными. Шатаясь, подходит к столу, берет двумя руками крепкий дубовый жбан, и, запрокинув голову, выпивает все, до дна. И падает на лавку рядом с Пэлто, утирая губы и лицо грязным передником. И лицо ее грязно, бледно и грязно. А глаза — пусты.

— Нет больше деревни, — чуть слышно повторяет хромоножка Гут, убогая сирота, жившая при травнице, матушке Кыс.

Пэлто молча встает, наполняет жбан и протягивает его Гут.

— Рассказывай.

* * *

Они пришли по Зеленому тракту — да откуда бы им еще придти, другой дороги не было. Три десятка, вооруженные, верхом. И сразу — к кузне. Люди подумали сначала, что подковать лошадей нужно. Или починить упряжь. А потом, когда вспыхнула кровля кузни, поняли. Да поздно уже было.

Домик матушки Кыс горел лучше всего — это Гут хорошо видно было с опушки. Не дошла она чуть-чуть до дома — матушка ее за травами послала. А теперь Гут пряталась за деревом и смотрела. Как матушка Кыс стояла перед всадником на огромном вороном, выпрямившись во весь свой невеликий рост. Как дернулась ее голова под ударом руки в тяжелой металлической перчатке. Как пригвоздили ее маленькое тело к земле копьем. И как весело вспыхнула их с матушкой хижина, много там было сухих трав да настоек — занялось бурно.

А потом Гут развернулась и побежала. Но он уже почуял ее. И не уйти от него, не убежать. Учует — хуже пса, много хуже. Почует ее, настигнет, и тогда… тогда…

Она бежала, не разбирая дороги. Потому и провалилась в медвежью берлогу, да это и спасло ее. Свою зимнюю обитель лесной хозяин покинул недавно — и вонь там стояла страшная. Но она и выручила Гут. Ведь тот в чем-то и впрямь как пес, и эта вонь обманула его. Да и кони невольно обходило то место стороной. И погоня ушла прочь. В сторону мельницы.

* * *

— Возвращаться надо. В деревню, — Фард тяжело уперся ладонями в стол.

— Чего ты там забыл? Все спалили, дома твоего нет, кузни тоже.

— Людей, — взгляд кузнец тяжел из-под нахмуренных бровей.