— Говорят, что он следующий у него на очереди.

В 1943 году мне было присвоено звание капитана, что явилось признанием заслуг нашего еще не оперившегося управления. Отец был, безусловно, рад, а вот я сожалел, что не мог рассказать родителям о ликовании, охватившем нас, когда мы раскрыли код, используемый командирами германских подводных лодок. До сего дня для меня так и остается загадкой, почему они еще долго продолжали использовать этот ключ после того, как он был раскрыт. С этой мечтой каждого математика мы в конце концов разделались на обороте меню в «Лиона Корнер Хаус» рядом с Пикадилли. Официантка, обслуживавшая наш столик, назвала меня за это вандалом. Я помню, что рассмеялся и решил взять до конца дня отгул, чтобы показаться маме в своей капитанской форме. Мне казалось, что выглядел я в ней шикарно, но, когда она открыла мне входную дверь, я был поражен ее реакцией. Она смотрела на меня так, как будто видела перед собой привидение. Хотя она быстро пришла в себя, эта ее первая реакция, когда она увидела меня в форме, стала еще одним свидетельством существования сложной загадки, которая никогда не выходила у меня из головы.

Еще один намек содержался в последней строке некролога, которому я не придавал значения, пока не обнаружил, что некая миссис Трентам становится наследницей состояния. Само по себе это было небольшое открытие, но, перечитав сообщение, я усвоил, что она являлась дочерью человека по имени сэр Раймонд Хардкасл, а это имя позволяло мне восполнить некоторые пробелы в моих знаниях. Но что удивило меня, так это отсутствовавшее упоминание о Гае Трентаме среди оставшихся родственников.

Иногда я сожалел о том, что имел от рождения склонность к разгадыванию кодов и постижению математических формул. Но каким-то образом слова «бастард», «Трентам», «больница», «капитан Гай», «квартиры», «сэр Раймонд», «это отродье Найджел», «похороны» и бледность матери при виде меня в форме капитана приобретали в моей голове некую линейную зависимость. Однако я понимал, что для правильного решения мне понадобятся дополнительные сведения.

И тогда я неожиданно понял, о ком шла речь, когда маркиза приезжала на чай много лет назад и сообщила матери о том, что была на похоронах Гая. Это, вероятно, были похороны капитана Трентама. Но почему они имели такое значение?

На следующее утро я поднялся безбожно рано и отправился в деревню Ашхерст, где когда-то жила маркиза Уилтширская, — что, по моему заключению, не было простым совпадением. Добравшись до приходской церкви вскоре после шести, я, как и ожидал, не встретил в такой ранний час ни единой живой души в церковном дворе. Прохаживаясь по церковному кладбищу, я всматривался в надписи на надгробьях: Ярдли, Бакстерзы, Фладзы и большое количество Гаркорт-Браунов. Некоторые могилы заросли травой, другие были тщательно ухожены, и на них лежали живые цветы. На секунду я задержался у могилы деда моей крестной матери. Вокруг часовни было захоронено, наверное, около сотни прихожан, но мне не пришлось долго искать тщательно ухоженный семейный склеп Трентамов, находившийся всего в нескольких ярдах от ризницы.

Когда я оказался у самого последнего надгробья, меня прошиб холодный пот.

Гай Трентам, награжденный Военным крестом

1897–1927

после тяжелой и продолжительной болезни

Горько оплакиваемый всей его семьей

Итак, тайна завела меня в тупик, где в могиле лежал человек, который наверняка смог бы ответить на все мои вопросы, будь он жив.

Когда война закончилась, я вернулся в Тринити, где мне предоставили год времени на завершение моей дипломной работы. Хотя пределом мечтаний для моих родителей являлось окончание учебы с высшей премией Вранглера и получение места в аспирантуре Тринити, я считал, что заслуги моего отца перед Букингемским дворцом не должны остаться незамеченными.