Следующие несколько недель я занимался только своими обязанностями методиста, пока все мои студенты благополучно не отбыли на рождественские каникулы.

Сам я тоже отправился на три недели в Лондон и встретил Рождество вместе со своими родителями на Малом Болтонзе. Отец мне показался гораздо спокойнее, чем был летом, да и мать, похоже, тоже избавилась от своих необъяснимых тревог.

Однако во время этих праздников появилась другая загадка, и, поскольку я был уверен, что она никак не связана с Трентамами, я не замедлил обратиться к матери за разгадкой.

— Что случилось с любимой картиной отца?

Ответ был очень печальным, и она попросила меня никогда не вспоминать «Едоков картофеля» в разговоре с отцом.

За неделю до возвращения в Кембридж, проходя по Бьюфорт-стрит к Малому Болтонзу, я увидел старого ветерана в синей сержантской форме, пытавшегося перейти через улицу.

— Разрешите мне помочь вам, — предложил я.

— Спасибо вам, сэр. — Он поднял на меня взгляд своих грустных глаз.

— И где вы служили? — спросил я мимоходом.

— Собственный принца Уэльского полк, — ответил он. — А вы?

— Королевский фузилерный. — Мы вместе переходили дорогу. — Знаете кого-нибудь из него?

— Из фузилеров-то, — сказал он. — Да, конечно. Банджера Смита, например, служившего еще во время первой мировой, и Сэмми Томкинза, призванного позднее, году в двадцать втором или в двадцать третьем, если мне не изменяет память, а затем списанного по здоровью после Тобрука.

— Банджер Смит?

— Да, — ответил ветеран, когда мы оказались на противоположной стороне улицы. — Кремень-парень, — сдавленно хохотнул он, — он все еще выступает раз в неделю в вашем полковом музее со своими воспоминаниями, если только им можно верить.

На следующий день я первым оказался в маленьком полковом музее, разместившемся в лондонском Тауэре, но только для того, чтобы услышать от смотрителя, что Банджер Смит приходит лишь по четвергам, и то не всегда. Я оглядел зал, в котором находились полковые реликвии, потрепанные знамена с боевыми наградами, витрины с формами одежды, устаревшие образцы оружия и амуниции прошлой эпохи и огромные карты, покрытые различными цветными флажками, рассказывающими, как, где и когда были добыты эти награды.

Поскольку смотритель был старше меня всего на несколько лет, я не стал беспокоить его вопросами о первой мировой войне.

Вернувшись в следующий четверг, я обнаружил в углу музея старого солдата, который сидел с озабоченным видом.

— Банджер Смит?

Старикан был не выше пяти футов ростом и даже не попытался подняться со своего стула, а лишь нехотя поднял на меня глаза.

— Что из того?

Я достал десятишиллинговую банкноту из внутреннего кармана.

Он посмотрел вопросительно сначала на банкноту, а затем на меня.

— Что вы ищете?

— Вы, случайно, не помните капитана Гая Трентама? — спросил я.

— Вы из полиции?

— Нет, я адвокат, занимающийся его имуществом.

— Бьюсь об заклад, что капитан Трентам ничего никому не оставил.

— Служебный долг не позволяет мне говорить на эту тему, — сказал я. — Но, я полагаю, вам не известно, что случилось с ним после его ухода из полка? Видите ли, в полковых записках нет даже упоминания о нем после 1922 года.

— И не должно быть. Когда он уходил, полковой оркестр не исполнял прощальный марш на плацу. Я считаю, что этот подлец заслуживал принародной порки.

— Почему?

— Вы не услышите от меня ни слова.