|
То есть по сути это крутой, уникальный товар. По-моему, вполне логично, что я собираюсь продать его подороже. Хочу денег, рекламные контракты, съёмки в фильмах. Со своей стороны обещаю реально работать в Авангарде.
— То есть тебя интересуют слава и нескончаемый финансовый поток? — уточнила Лозинская.
— Да. Как и всех. Просто я говорю об этом честно.
«Молодец, — одобрил Мозгоед. — Продолжай в том же духе. Жадный сопляк — это понятно. А понятное не страшно. Думаю, мы сможем убедить их, что ты не так опасен».
Совет переглянулся. Не открыто, а так, коротко, исподтишка. Берг посмотрел на Раменского, Раменский на Лозинскую. Шварц продолжал добродушно улыбаться, будто мы тут обсуждаем что-то очень радостное и приятное.
Похоже, мой невидимый кореш прав. Такой телепат им нравится больше. Такого не надо бояться. Нужно всего лишь гарантировать ему то, что он просит, и пацан продастся с потрохами.
— Мальчик, — заговорил Куликов. Медведь всё никак не мог угомониться. — Ты, кажется, не понял, где находишься и каково твое положение. Тебя никто не спрашивает. Захотим — отправим в Центр принудительно, и никакого разговора не будет.
Я усмехнулся Старейшему в лицо.
— Попробуйте.
— Что? — у него аж глаза на лоб полезли.
— Попробуйте, говорю. Мне даже интересно, как у вас это получится.
Куликов снова налился краснотой и опять начал приподниматься. Какой-то он излишне нервный.
— Степан Григорьевич, — Раменский сделал неуловимый жест повторно, намекая, чтобы глава корпорации «КулРесурс» уже заткнулся. При этом смотрел Анатолий Изотович, так, по-моему, зовут Раменского, исключительно на меня. — Пусть договорит.
— Спасибо, — кивнул я председателю Совета. — Так вот. Вчера, — повернулся к Лозинской, мило ей улыбнулся, — вы стояли на сцене и рассказывали трём миллионам граждан очень хорошую историю. Про мальчика из простой семьи. Про то, что каждый теперь может стать одарённым. Сын, дочка, сосед. И не только в детстве. Что у взрослых тоже есть шанс стать особенными. Люди плакали, между прочим.
Лозинская молчала. Натянуто так молчала, тяжело. Она уже и сама поняла, как лоханулась во время вчерашнего мероприятия. Сама своими руками сделала из никому не известного пацана героя.
— А теперь представьте. Сегодня этот мальчик из простой семьи пропадает. Совсем. Ни в новостях, ни на экранах, нигде его нет. — Я развёл руками. — И что вы им скажете? Заболел? Уехал учиться? Люди сначала поверят. Потом начнут спрашивать. А потом решат, что чудо у них отобрали.
Дроздов повернул голову к соседу и что-то тихо у него уточнил. Не расслышал, наверное.
— Люди очень злые становятся, когда у них отбирают мечту, — закончил я. — Вы же сами вчера эту мечту им подарили. Не я.
В зале снова стало тихо. Где-то справа одобрительно хмыкнул Стикс.
Куликов заворочался в кресле. Его физиономия вдруг изменилась. На смену недовольству и раздражению пришла хитрая, очень неприятная улыбочка. Похоже, Медведь придумал наконец, как отыграться за два раза, когда его заткнули, и поставить меня на место. Потому что пялился он исключительно в мою сторону.
— Красиво говоришь, сопляк, — сказал он. — Складно. Только болтать все горазды. У тебя есть товар? Хорошо. Но мы его пока не видели. За что платить?
— К чему ты клонишь, Степан? — устало спросила Лозинская.
— К тому, что мы тут сидим и обсуждаем телепата, — Куликов ткнул в мою сторону пальцем, толстым, как сарделька. — А доказательств никаких. Пацан вчера вылез на сцену и объявил себя одарённым. Мы поверили. С чего вдруг? Просто потому что так показалось Апогею и потому что это было произнесено вслух? Так может, они сговорились. |