Загонщики шли рядами по полям окровавленной плоти, их мечи вздымались и падали: они добивали раненых. Хай достал кожаную фляжку с зенгским вином.

– На тебя всегда можно положиться, – улыбнулся Ланнон и с жадностью стал пить. Капли вина блестели в его бороде, как кровь. – Была ли когда-нибудь подобная охота? – спросил он, возвращая фляжку Хаю.

Хай отпил и посмотрел на поле.

– Едва ли, – ответил он.

– Добычу прокоптим, высушим – и снова начнем охоту, – пообещал Ланнон и зашагал, чтобы упорядочить бойню.

* * *

Из темноты появился Ланнон, все еще покрытый пылью и засохшей кровью.

– Вина! Птица Солнца, ради любви к другу. – Он сделал вид, что падает с ног от жажды, и Хай протянул ему амфору и чашу. Презрительно отстранив чашу, Ланнон напился прямо из горлышка и рукой вытер бороду.

– Я принес новости, – улыбнулся он. – Убито тысяча семьсот голов.

– И сколько среди них человеческих?

– Пятнадцать человек погибло, есть раненые, но разве дело того не стоило?

Хай не ответил, и Ланнон продолжал.

– Есть и другие новости. И другое мое копье попало в цель. У Аннель не пришли месячные.

– Южный воздух благотворен. Всего два месяца – и все уже беременные.

– Воздух ни при чем. – Ланнон рассмеялся и снова отпил вина.

– Я доволен, – сказал Хай. – Больше древней крови для Опета.

– Когда это ты беспокоился о крови, Хай Бен-Амон? Ты доволен, что можно будет баловать больше моего отродья. Я тебя знаю. – Ланнон подошел и встал рядом с Хаем. – Ты пишешь? – спросил он без необходимости. – Что это?

– Песня, – скромно ответил Хай.

– О чем?

– Об охоте, о сегодняшней охоте.

– Спой, – приказал Ланнон и упал на покрытое шкурами ложе Хая, все еще держа амфору за горлышко.

Хай взял лиру и присел на тростниковую циновку. Он запел, а когда умолк, Ланнон некоторое время молча лежал, глядя за раздвинутый полог палатки во тьму ночи.

– Мне это видится иначе, – сказал он наконец. – Для меня это просто жатва, урожай мяса.

Он снова замолк.

– Тебе не понравилось? – спросил Хай, и Ланнон покачал головой.

– Ты правда считаешь, что мы сегодня уничтожили нечто невосстановимое?

– Не знаю. Может, и нет. Но если мы будем так охотиться каждый день или хотя бы раз в десять дней, разве мы не превратим эту землю в пустыню?

Ланнон поразмыслил над полупустой амфорой, посмотрел на Хая и улыбнулся.

– Мы сделали достаточный запас мяса. Больше в этом году охотиться не будем, только за слоновой костью.

– Мой господин, кувшин прилип к твоей руке? – негромко спросил Хай, и Ланнон некоторое время смотрел на него, потом расхохотался.

– Поторгуемся. Еще одна песня, и я отдам тебе вино.

– Честный договор, – согласился Хай.

Когда амфора опустела, Хай послал одного из своих стариков-рабов за другой.

– Пусть принесет две, – посоветовал Ланнон. – Сбережет время позже.

К полуночи Хай помягчел от вина и почувствовал себя несчастным от красоты собственного голоса. Он заплакал, и Ланнон, видя, что он плачет, заплакал тоже.

– Нельзя такую красоту записывать на звериных шкурах, – воскликнул Ланнон. Слезы катились по его пыльным щекам и застревали в бороде. – Прикажу сделать свиток из чистого золота, и ты будешь записывать свои песни на нем, о моя Птица Солнца.