Постояв в нерешительности в устье пещеры, Мэллори смотрел невидящим взглядом сквозь щель между брезентом и скалой. Затем круто повернулся и, подойдя к Стивенсу, опустился на колени.

Миллер бережно поддерживал голову юноши. В тусклых глазах лейтенанта застыло безразличие, пергаментные щеки ввалились.

Новозеландец улыбнулся, чтобы скрыть, насколько он потрясен увиденным зрелищем.

– Так, так, так. Проснулась спящая красавица. Лучше поздно, чем никогда. – Открыв водонепроницаемый портсигар, протянул его раненому. – Как себя чувствуешь, Энди?

– Закоченел, сэр. – Стивенс мотнул головой, отказываясь от сигареты. От жалкой его улыбки у капитана заныло сердце.

– Как нога?

– Тоже, думаю, закоченела. – Лейтенант скользнул равнодушным взглядом по забинтованной ноге. – Совсем ее не чувствую.

– Закоченела, скажет тоже! – фыркнул Миллер, мастерски изображая уязвленную гордость. – Какая неблагодарность, черт возьми! Где еще ты встретишь такое медицинское обслуживание?

На лице Стивенса мелькнула тень улыбки и тотчас исчезла.

Он долго разглядывал свою ногу, потом в упор посмотрел на Мэллори.

– К чему ломать комедию, сэр? – негромким и монотонным голосом спросил лейтенант. – Не хочу, чтоб вы сочли меня неблагодарным. И этакого героя не хочу изображать. Но ведь я такая вам обуза, и поэтому...

– Поэтому мы должны бросить тебя? – прервал его Мэллори.

– Чтоб ты замерз или угодил в плен? Выбрось это из головы, приятель. Мы сумеем о тебе позаботиться... И эти проклятые пушки взорвем.

– Но послушайте, сэр...

– Обижаешь, лейтенант, – снова скривился янки. – Мы задеты в своих лучших чувствах. Кроме того, как специалист, я должен долечить своего пациента. Я не собираюсь это делать в вонючей немецкой камере...

– Достаточно! – поднял руку Мэллори. – Вопрос решен. Увидев пятно румянца на худых скулах юноши, заметив благодарность, которая засветилась в потухших его глазах, капитан почувствовал отвращение к самому себе и стыд. Ведь раненый не понимал, что ими движет не забота о товарище, а опасение, что тот может их выдать... Наклонясь, Мэллори принялся расшнуровывать свои высокие штиблеты.

– Дасти, – проговорил он, не поднимая головы.

– Чего?

– Когда тебе надоест распространяться о своем лекарском искусстве, может, испробуешь его и на мне? Взгляни, что у меня сталось с ногами, ладно? Боюсь, от трофейных ботинок прок невелик.

Спустя пятнадцать минут, причинивших новозеландцу немало страданий, капрал обрезал неровные края липкого пластыря, обмотанного вокруг правой ступни Мэллори, и, выпрямившись, с удовлетворением посмотрел на дело своих рук.

– Отличная работа, Миллер, – похвалил он самого себя. Такой и в балтиморском госпитале Джона Гопкинса не увидишь...

– Янки внезапно умолк, задумчиво уставясь на потолстевшие ступни Мэллори, и виновато кашлянул. – Мне тут пришла в голову одна мыслишка, шеф.

– Давно пора, – хмуро ответил капитан. – Как я теперь всуну ноги в эти проклятые башмаки? – Он зябко повел плечами, натягивая толстые шерстяные носки, к которым прилип мокрый снег, и с отвращением посмотрел на немецкие штиблеты, которые держал в вытянутой руке. – Седьмой размер, самое большое, да еще и узкие, будь они неладны!

– Девятый, – проронил Стивенс, протягивая капитану свои ботинки. Один из них сбоку был аккуратно разрезан.